Валерий Коробов

В марте сорок третьего Шура нашла в свекровином платке дыру, которой там не могло быть. Сорок лет рука Харитины не роняла петли. Теперь свекровь не видит, но молчит: узнают в сёлах, что лучшая пуховница слепа, и заказы уйдут к соседкам. А за печью кашляет трёхлетний Ваня, и в ларе одна зола. Платок лежал на столе, сложенный вчетверо. Шура протянула руку, чтобы завернуть его в холстину. Сверху легла ладонь свекрови. Сухая, горячая, с въевшимся в кожу пухом. Шура не слышала, как та подошла. — Положи. — Я только завернуть, мама. Наталья скоро придёт. — Завернуть я сама. Твоё дело чёс. Шура убрала руку. Под ногтями у неё серел козий пух: козу вычёсывали позавчера, как всегда в марте, пока она не начала линять по-настоящему. Пух сушился на печи, на расстеленной тряпице, лёгкий, как тополиная метель. Прясть Шуре позволяли. Вязать не позволяли никогда. Чесали вдвоём: Шура держала упрямицу за рога, Харитина вела гребень. Раньше свекровь управлялась за час. В этот раз возилась дотемна, и под ко

В ноябре сорок восьмого сын прибежал к Евгении на ферму с кисетом, который пять лет прятал её новый муж. Евгения узнала васильки: сама вышивала их в сорок первом, в последнюю ночь перед проводами. Муж молчал, а сын ждал ответа, который она не знала, как дать. Глава 1 Дойка шла к концу. В коровнике стояла жаркая полутьма, пахло молоком и навозом, три лампы горели вполнакала. Евгения сидела на низкой скамеечке у Бурёнки, прислонившись лбом к тёплому коровьему боку. Подойник звенел тонкой струёй. Дверь стукнула так, что корова дёрнулась. Родя стоял на пороге без шапки. Он бежал через всё село. Волосы мокрые, рот открыт. — Мам. — Чего ты? Случилось что? Он пошёл к ней по проходу между стойлами. Доярки у соседних коров перестали стучать струями. Все слушали. — Вот. Он сунул ей жестяную коробку. Она не взяла: руки в молоке. Тогда он сам открыл крышку и развернул тряпицу. Евгения вытерла пальцы о фартук. Взяла кисет. Синий сатин, выцветший по сгибам. Васильки по краю, один к одному: она не лю

В октябре сорок седьмого, в день свадьбы Евгении, сын лёг поперёк порога и не пустил жениха в дом. Мать стояла на ступеньках с караваем. Свекровь Ефросинья молчала. Жених снял картуз, сел на крыльцо и сказал, что подождёт. Соседи стояли у ворот и не знали, куда девать глаза. Из сельсовета шли пешком, как все. Расписывала их секретарша в очках на верёвочке. Печать она искала в трёх ящиках, а найдя, дунула на неё, как на горячий чай. «Живите ладком», — сказала и вернулась к своим бумагам. Каравай Евгения несла сама, двумя руками, перед грудью. Встречать жениха было некому: ни матери, ни сестры. А без каравая через порог не ходят. Она допекала его до света, и корка ещё держала тепло. Ермолай шёл на полшага позади. Левая нога у него не сгибалась в колене, и он ставил её дугой, как косарь, обходящий камень. Раз Евгения сбавила шаг. Он заметил. — Иди как идёшь. Догоню. — Я не тороплюсь. — Это я вижу. Он вообще всё замечал. Полтора года назад пришёл на ферму чинить кадушки для сыворотки, обош

В августе сорок третьего Мария показала на чужого пленного красноармейца: «Это мой муж». Основано на реальной семейной истории. Своего Степана она не видела больше двух лет. Вся улица стояла на площади и понимала, что это ложь. Золовка держала Марию за рукав и шептала: «Погубишь всех». Колонну услышали раньше, чем увидели. Сперва дрогнула земля, потом над дорогой встала жёлтая пыль, и по улицам Коханого побежало: «Гонят! Гонят!» Хаты опустели за минуту. Мария бросила недостиранную рубаху в корыте и вытерла руки о подол. Женщины спешили к площади и на ходу повязывали платки. Кто-то нёс узелок с хлебом, хотя немцы запретили подходить к колонне. Всё равно несли. Мария шла быстро. На её рукаве висела Антонида. — Домой, — шипела золовка. — Хватит. Четвёртая колонна за лето. — Пусти. — Степана там нет. Сколько раз повторять? Младший на печи один, а ты... — С ним Митя. Пусти, Тоня. Антонида не пустила. Она была младшей сестрой Степана, жилистая, быстрая, и держала так, как держат ребёнка, кот

Брата без ног увезли ночным поездом, и стрелочница Аля Баранова узнала от милиционера одно слово: Валаам. Остров на Ладоге, куда без бумаги не пускают. Бумаги ей не давал никто. Тележку брата она оставила в сенях и не могла на неё смотреть. Глава 1 Грузовик ушёл с рынка, а Аля побежала на станцию напрямик, через пути, и пришла раньше. Дальше она шла по шпалам и катила пустую тележку за верёвочку, как катят детскую игрушку. Знакомый обходчик посмотрел на тележку и отвёл глаза. Полуторка пришла затемно и встала у дальнего тупика. В тупике ждал товарный вагон, и на двери мелом, чьим-то быстрым почерком, было выведено: «Сортавала». Рядом стояли двое милиционеров. Богуновских Аля знала всех, этих она видела впервые. Людей из кузова передавали на руках. Кто-то держался на костылях, кого-то несли. Бориса подняли двое и поставили на пол вагона, как ставят мешок. Он обернулся, нашёл её глазами и показал подбородком: стой там. Она стояла. Один из чужих милиционеров шагнул ей навстречу. — Граждан

В июле пятьдесят первого стрелочница Аля Баранова увидела из окна депо, что милиционер идёт к её брату. Борис сидел у рынка на доске с подшипниками и продавал сапожную нитку. Ног у него не было с сорок третьего. С утра по городу шептались: сегодня будут убирать «самоваров». Аля бросила фонарь и побежала. Окно дежурки выходило на площадь. Со своей стрелки Аля каждый день видела рынок целиком: забор, водокачку, цветные платки. Брат был там тёмным пятнышком у третьего столба. Она находила его глазами, как находят часы на стене. В то утро она нашла сначала мотоцикл с коляской у ворот рынка. Потом лейтенанта в белой гимнастёрке. Потом уже Бориса. Фонарь покатился по настилу и звякнул о рельс. Дежурный по станции высунулся в окно и крикнул, что стрелка не переведена. Аля не обернулась. Она бежала через пути, не глядя под ноги, и шпалы пахли горячей смолой. На углу две бабы говорили вполголоса: «Самоваров нынче берут». Аля сжала кулаки. Так их называли за глаза. Туловище и голова, а остальное

У ворот чужой избы в Берёзовом Майдане Василиса ждала, пока за забором умолкнет топор. Старуха с колодца ушла предупредить хозяев. Артём кашлял, пальцы у матери онемели от холода. Человек с топором ещё не знал, кто она. Когда узнал, он не обрадовался. Глава 1 Старуха успела сказать немного. Бадью она так и бросила на срубе. — Параскева шила, — сказала она, не отрывая глаз от шапочки. — Зимой, на лучине. Я у неё тогда прялку одалживала и видела. Для дочки шила. А ты чья? — Не знаю. В сундуке нашла у матери. — У какой матери? Василиса не нашла ответа. Старуха посмотрела на неё по-новому, как смотрят на знакомую вещь, забытую в чужой избе, и перекрестилась быстро, щепотью. — Вон изба, с ветлой. Погоди у ворот, я сперва зайду. У неё сын дома. Он как услышит, злой станет. — Какой сын? — Сафрон. Сама увидишь. Старуха ушла, ковыляя. Через минуту за забором стукнул топор, потом ещё раз, потом стих. Ворота открыл мужчина лет тридцати двух. Высокий, жилистый, в ватнике. В левой руке палка, праву

В Вязовке осенью сорок девятого сестра при всей родне сказала Василисе: «Ты нам не родная». Было это на сороковины матери, которую Василиса двадцать восемь лет считала родной. Ночью она запела сыну колыбельную, и соседка Матрона спросила, на каком языке эта песня. Кутью Василиса несла двумя руками, как носят полное ведро. Миска была тёплая, мёд на кутье уже растёкся. В горнице было тесно. Человек двадцать сидели на лавках плечом к плечу: родня из соседнего села, свои, вязовские, два старика из колхозного правления. Окна запотели. Пахло щами, воском и мокрыми полушубками. Материно место под образами пустовало. На стуле лежал её платок, перед платком стояла рюмка с краюхой чёрного хлеба. Василиса обошла стол и каждому поставила миску. Руки двигались сами. Себе она оставила место с краю, у двери, где сквозило. Так вышло само, и никто не предложил подвинуться. Мать умирала три недели в этой горнице, и все три недели Василиса ворочала её, обтирала, кормила с ложки. Ирина приходила вечером,

Шестилетний Алёшка ушёл из дома после обеда и не вернулся, а в логу у ольшаника с весны пахло зверем. Капитолина знала, что ночью по низкому месту ходить нельзя. Знала, что туман глушит звуки. Взяла девять спичек и охапку бересты и пошла. Глава 1 — Нет, — сказала Капитолина. Галя кивнула. Лицо у неё стало каменное, совсем бабушкино. — Бабушка с полудня его ищет. Я с покоса пришла, она на крыльце сидит, а на ней лица нет. Говорит: думала, он к тебе ушёл. А я говорю: к маме далеко, он дороги не знает. А она говорит: знает. Стадо Капитолина сдала Ширяихе прямо на дороге. — Загони. Не считай. — Капа, что… — Потом. Она пошла к дому так, как ходят по тонкому льду: ровно, чтобы не дать воли ногам. Федосья стояла на пороге с лампой, прикрученной до тусклого огонька. Рука с лампой дрожала. На ступеньке лежал Алёшкин деревянный конь на колёсиках, колёсами вверх. — Сидел на крыльце, — сказала Федосья. Говорила быстро, сбивчиво, боясь, что её перебьют. — Я в огород, грядки. На десять минут. Вернул