denis.derbyshev

— Олечка, внукам нужнее, а ты своё успеешь. Тебе ведь никуда не надо, правда? Тётя Лариса сказала это тридцать первого декабря, в девятом часу вечера, по видеосвязи, сразу после тоста за старый год. Просила она двести пятьдесят тысяч. «На ремонт, до осени». Я сидела у мамы на кухне в Ярославле. Ноутбук стоял между селёдкой под шубой и миской мандаринов. На экране светились окошки трёх веток одной семьи: мы с мамой, тёткино семейство в Рыбинске и мой двоюродный брат Серёжа с женой в Подольске. Мне сорок четыре. Я бухгалтер в управляющей компании, живу одна, снимаю, детей нет. Четырнадцать лет я откладывала на однушку у Волги, и к этому Новому году на вкладе лежало миллион четыреста. На десятое января у меня стоял просмотр, третий по одной и той же квартире. Тёткин планшет держал внук Тёма, ему четырнадцать. Рядом, в отдельном окошке, сидела Карина, её дочь, и кормила младшего кашей. В разговор она не лезла. — Ларис, а ремонтировать-то что? — спросил Серёжа. — Ванную и проводку. — Тётка

— Танюш, снег лёг, а дров на полмесяца. Ты ж на базе, тебе машину пригнать, только позвонить. Мать сказала это, разрезая пирог с капустой. Начало ноября, Закамск за ночь стал белым, в печке щёлкала берёза. Моя берёза, с прошлой зимы, последние полкуба. За столом сидели Максим с Викой, заехали на часок по дороге с Центрального рынка. У плиты стояла Клавдия Ивановна из дома напротив: зашла за солью и осталась на чай. — Позвоню, — сказала я. — Я ж Максимушке в сентябре две пенсии отдала, а он говорит, лесник подвёл, сухих нет, — добавила мать и подвинула мне тарелку. Максим покраснел до ушей. Вика подняла глаза от телефона и посмотрела на него, потом на меня. Две пенсии, подумала я. Сорок шесть тысяч. Я считала дальше. Пенсия у матери 23 тысячи. Машина колотой берёзы в городе 22 тысячи, через нашу базу мне 19. На 46 тысяч две машины, и ещё на растопку останется. Я столько откладываю на взнос за два месяца. — Антонина Петровна, а пенсия у вас сколько? — спросила Вика. — Двадцать три, — ска

— Ты ж её всё равно чужим сдаёшь. Своему-то жалко? Парню учиться, а ты с него деньги? Рома сказал это громко, через весь стол, с рюмкой в руке. Двенадцать гостей повернулись ко мне. Речь шла о моей студии у вокзала: двадцать четыре метра, третий этаж, двадцать две тысячи в месяц от жильцов. Роме исполнилось пятьдесят четыре. Банкетный зал ресторана на набережной, конец августа, жара под тридцать, кондиционер гудел и не помогал. Селёдка под шубой подсохла по краям. — Ирка у нас богатая, — продолжил он уже для всех. — Квартира без дела стоит, деньги сами капают. А Егор в политех поступил, на бюджет. Общагу не дали. Егор сидел рядом с отцом и смотрел в телефон. Девятнадцать лет, острые плечи под белой футболкой. Света-маленькая, жена Ромы, разглаживала салфетку на коленях. Маленькой её прозвали ещё на свадьбе: метр пятьдесят два и голос, которого никто не слышал. Я согласилась через четыре минуты. Чем эти четыре минуты обошлись, я узнала через восемь месяцев. — Ром, у меня там жиличка. Ве

— Ребёнку всё равно, где спать, а мне в мои годы своя комната положена. Потерпите, я ж не навсегда. Свекровь сказала это, не отрываясь от пельменей. Декабрь, воскресенье, второй час. На кухне нас шестеро, стол раздвинут, Павел сидит боком, потому что иначе холодильник не открыть. Перед этим Вика спросила. Тихо, в тарелку: — Бабушка, а можно я хотя бы на выходные в свою комнату? У меня там стол. Вот ей и ответили. Десять метров, Викина комната, с октября называется «бабушкина». Вика третий месяц спит на диване в проходной, уроки делает на кухне, между чайником и моей машинкой. А однушка свекрови в Пролетарском районе, тридцать шесть метров, стоит пустая. Соседка моя такую же сдаёт за двадцать две тысячи. Лидия кивнула, как будто ей объявили время. Павел взял ещё пельменей, он у них в семье отвечает за тишину. Виталий смотрел в тарелку так, словно там на дне что-то написано. — Вик, доешь, — сказал он. — Люд, у нас двое в одной комнате живут, и ничего, — сказала Лидия. — Дети не сахарные.

— У тебя ни мужа, ни детей, комната всё равно пустует, пусть Тимурка поживёт. Лиля сказала это между горячим и чак-чаком, в кафе на Баумана, где мы отмечали её пятьдесят четыре. Сказала легко, будто попросила передать соль. Через два года я найду эту пустующую комнату на Авито, с моими шторами, за двенадцать тысяч в месяц. А тогда я молча резала эчпочмак на четыре части. За столом сидели девять человек. Во главе папа, ему семьдесят девять, он пришёл в выходном пиджаке и заказал себе компот. Рядом с Лилей Тимур в новой куртке, с телефоном под скатертью. Был сентябрь, окна открыли, и туристы на улице по очереди фотографировались с бронзовым котом. Тимур поступил в КФУ на платное, общежитие первокурсникам в тот год не дали. Лиля живёт в Нижнекамске, от Казани три с лишним часа на автобусе. У папы однушка и телевизор до полуночи. Оставалась моя двушка у метро «Козья слобода». Двушку я выплатила в сорок девять. Пятнадцать лет по восемнадцать шестьсот в месяц, и ни разу на море. После послед

— Нелечка, ты же у нас как танк, ты и не такое вывозила. И три сердечка. Ирма, младшая сестра, семейный чат «Родня», суббота, 7:58. Я читала это, стоя на табуретке в мокрых носках, с тазом в руках. Над головой у меня провис потолок. Серый натяжной пузырь размером с ванну, и из-под люстры тонкой струйкой шла горячая вода. Под ним, на двух столах, лежала сорок одна книга из научной библиотеки университета. Заказ на 186 тысяч. Сдавать через девять дней. Прорвало в 6:40. Я проснулась от того, что капает, и подумала про дождь. В Томске в ноябре дождя не бывает, бывает минус четырнадцать. Зашла во вторую комнату, в мастерскую, и увидела, как по шву над столом расползается тёмное пятно. В 7:12 я выложила в чат фото: «Нужны руки до обеда, вынести книги и мебель. Если кто свободен». Одиннадцать человек. Сестра, брат, племянники, две тётки, двоюродные. За час пришло шесть сердечек, два «держись» и одно «ох» от тёти Розы. Ни одного «еду». Фёдор, брат, пятьдесят один год, написал в 7:40: «Нель, мы

— Наташ, ну тебе одной и двадцати метров хватит. Продашь двушку, возьмёшь студию, а разницу нам на взнос. Мы ж не чужие. Вика сказала это стоя, с бокалом шампанского, как говорят тост. Мамино семидесятидвухлетие, банкетный зал кафе на Конева, четырнадцать человек за одним длинным столом. Горячее ещё не несли, на тарелках лежали рулетики из баклажанов, за окном было минус двадцать три. Говорила она про мою квартиру. Пятьдесят четыре метра в панельной девятиэтажке в Бывалове, четвёртый этаж, окна на школу. Одиннадцать лет ипотеки. Последний платёж я внесла в прошлом марте и потом весь вечер сидела на кухне, не включая свет. — Смотрите, я всё посчитала, — Вика обвела стол бокалом. — Наташина двушка сейчас стоит шесть двести. Студия в том же районе три девятьсот. — Разница два миллиона триста. Наташе студия, нам с Денисом взнос за нормальную квартиру. Мама рядом с обеими. Все при своём. Тётя Люба, мамина двоюродная сестра, захлопала первой. За ней захлопала Денисова родня. Мама кивнула два

— Рит, ну ты же всё равно в отпуске. Тебе что, трудно шкафы разобрать? Вероника сказала это, выуживая пельмень из кастрюли. Пельмени были из пачки, окрошка на магазинном квасе, «Наполеон» из кулинарии на Октябрьском. Прощальный ужин. Кухня родителей стояла в узлах. Шторы сняты, на подоконнике связанные стопки книг, табуретки занесены из комнаты, потому что стулья уже уехали к Веронике. Мне сорок три. Квартиру на Октябрьском проспекте, шестьдесят восемь метров, пятый этаж, в мае оформили на нас троих поровну. Продаём за шесть миллионов триста. По два сто каждому. А внутри тридцать два года вещей. Два шифоньера, стенка, антресоли вдоль всего коридора, кладовка и отцовская мастерская на балконе. И четырнадцать дней моего отпуска, на которые мы с сыном собирались в Анапу. — У нас работа, — продолжала Вероника. — У Егора другой город. А у тебя график свободный, сама себе хозяйка. — И зачем грузчики за общие деньги, — добавил Гриша, её муж. — Можно же самим. У меня прицеп. Гриша работает на

— Изольде кредитная история всё равно ни к чему, она у нас одна, ей ипотеку не брать. Стас сказал это Ритиному отцу через стол, спокойно, между осетром на углях и вторым тостом. Речь шла про ипотеку в шесть миллионов восемьсот тысяч на трёшку в новом доме у Академического. У меня на вкладе лежал миллион девятьсот: восемь лет после развода я откладывала на свою студию, и брат эту цифру знал. Было двадцать второе июля, Стасу исполнилось сорок. Ресторан на Плотинке, окна на пруд, по воде ползали катамараны. Гостей человек тридцать: Ритина родня, Стасова бригада, мама в бежевом костюме. — А сестра-то почему в кредите? — Геннадий Павлович держал вилку зубцами вверх, как указку. — Банк одобрил только с созаёмщиком, — Рита покрутила кольцо. — У Стаса половина зарплаты в конверте. А у Изольды белая, больше сотни. — Иза у нас бухгалтерия на ножках, — Стас подмигнул мне. — Сметчик. Каждый гвоздь посчитает. Я улыбнулась. Мама подложила мне картошки и промолчала. Подписывала я в марте, в отделении

— Зоя Васильевна, давайте вы будете бабушкой по приглашению. Милана сказала это ровно, с вилкой в руке, между пельменями и «Наполеоном». Девятое сентября, мне шестьдесят три. По окну моей однушки в Калининском шёл первый холодный дождь. За столом восемь человек: Антон с Миланой, внук Лев, сестра Ирма, сосед Аркадий, сватья Раиса с мужем из Бердска и я. Пельмени трёх видов, пирог с черёмухой, торт. Всё моё, с пяти утра на ногах. Дом, который Милана зовёт «наш», это двушка на пятьдесят четыре метра в Ленинском районе, у метро «Площадь Маркса». Одиннадцать лет назад, к свадьбе, я оформила её на Антона и переехала сюда. Ключи оставила себе. — По какому приглашению? — спросила Ирма. — По нашему. У нас свой дом, мы взрослые. Выхожу из комнаты после созвона, а кастрюли переставлены и на холодильнике записки. Я посмотрела на Антона. Антон смотрел в тарелку и кивал. Медленно, как на планёрке, когда начальник прав, а спорить себе дороже. — Записки, — сказала я. — Это карточки. Понедельник суп, в