КОШАЧЬИ НОВОСТИ

«Я не могу позволить себе даже одного дня, чтобы просто поплакать» У меня дома есть подушка, в которую я очень хочу уткнуться и прореветь всё. Всё, что накопилось. Всех, кого я потеряла. Всю боль, которую я ношу с собой. Но я не могу. Потому что у меня есть Лилу и новенький с автовокзала. И им прямо сейчас нужна помощь. И еще 180 пар глаз... Лилу нужен контроль после переливания. Новенькому — осмотр и анализы, чтобы понять, нужно ли ему переливание. Они уже несколько дней не могут попасть к врачу. Не потому, что я не хочу. А потому, что физически не хватает средств. Я люблю их всех. Каждый из них дорог мне по-своему. И я не могу их бросить. Они верят и ждут. А я не знаю, как быть. Возможно, кто-то захочет поддержать их маленькие жизни любой удобной суммой. Тогда, может быть, уже сегодня они попадут к врачам. Я не прошу жалеть меня. Я прошу помочь им. Если у вас есть возможность — помогите. Если нет — просто поделитесь этим постом. Иногда одно слово, сказанное вовремя, спасает б

Я не собачница. Но этой весной мне пришлось спасать собаку, которая рожала на морозе. Я не собачница. Ни разу. У меня один кот, которого я когда-то забрала у волонтёра, осознанно, и на этом моя миссия спасателя должна была закончиться. Но у Бога были другие планы. Весной я привезла в приют двух больших чёрных собак — Милю и её дочку Алю. Милю я забрала с улицы в тот момент, когда она рожала.

«21 килограмм страха. Я не собачница, но сейчас я молюсь за этого щенка» Я не собачница. Я кошатница. Я знаю, как лечить кошек, чем кормить, когда бить тревогу. Но собаки — это другая планета. И вчера эта планета рухнула мне на голову. В нашем приюте больше 180 хвостиков. Каждый — чья-то боль, чья-то надежда. Я не могу подобрать слов, чтобы описать, как сжимается сердце за каждого из них. Среди них есть Рублик. Самый маленький из помёта — 21 килограмм. Трусливый до дрожи. Он вырыл себе норку под шкафом и оттуда наблюдает за миром. Но когда я приезжаю убираться, он выходит. Помогает. Таскает тряпку, ворует швабру, лижет меня в нос. Это наш маленький ритуал. Вчера он не вышел. Я звала — тишина. Вытащила его силой. Мокрый, странный, чужой. Посадила в отдельную комнату. Он пил так, будто не видел воды неделю. Потом рвало. Потом полилось: понос и оранжевая моча. Два часа ночи. Он не ест. У меня трясутся руки и подкашиваются ноги. Я не знаю, что делать с собаками. Я не знаю, куда бе

Я не имею права плакать. 180 причин, по которым я держусь Есть вещи, которые невозможно объяснить тем, кто никогда не заходил в приют. Вот ты открываешь дверь — и на тебя обрушивается тишина. Не потому что там пусто. А потому что там 180 живых сердец, которые ждут. Ждут с замиранием. Ждут, когда их погладят, когда им скажут «хороший», когда просто посмотрят в глаза. И каждое из этих сердец сейчас борется. Кто-то с болезнью, кто-то с последствиями предательства, кто-то просто с отчаянием. Но самые тяжелые — это те, за кого я молюсь каждую минуту. Лилу. Ей делают переливание крови. Она борется изо всех сил — так, как может бороться только маленькое существо, которое очень хочет жить. И она не сдается. И новенький с автовокзала. У него неврологическая форма ФИП. Его крутит и трясет, его тело не слушается, но он жив. Он ест. Температура стала держаться. Он оооооочень хочет жить — это видно по тому, как он смотрит, как пытается справиться с собой. Я могла бы сказать: «Так вышло». Могл

«Я больше не могу подобрать слов. Просто посмотрите им в глаза» Бывают дни, когда я сажусь писать пост и понимаю: я не могу. Не потому что нечего сказать, а потому что всё, что я скажу, будет слишком мелко по сравнению с тем, что происходит внутри стен приюта. У нас 180 хвостиков. 180 сердец, которые каждое утро открывают глаза и надеются. Надеются, что сегодня будет не страшно. Что сегодня будет вкусно. Что сегодня кто-то придёт и скажет: «Я тебя не брошу». Лилу. Наша бабушка. Когда-то на ней зарабатывали разведенцы — она была для них просто станком. А теперь она борется с ФИПом и цепляется за жизнь так отчаянно, как будто знает: впереди у неё ещё есть что-то хорошее. Недавно ей делали переливание крови. Сегодня надо ехать на контроль анализов. Потому что она очень, очень хочет жить. Наш новенький. Его выбросили на автовокзал. Две недели — и он оказался в вокзальном туалете, где несколько дней неравнодушные люди пытались его кормить и не дать умереть. Если бы не их тепло — его с

«Кости, обтянутые рыбьим мехом»: его выбросили на вокзале, и он 5 дней умирал в туалете. Но он хочет жить Иногда мне кажется, что я видела всё. Но эта история перевернула меня изнутри. Я собиралась лечь спать пораньше. В кои-то веки. А в итоге ночью поехала на автовокзал в Смоленске — просили посмотреть одного котика. Посмотрела. И срочно забрала его. Пять дней. Пять долгих дней он пролежал в

«Она подняла голову. Всего на секунду. И я поняла — она ещё борется» Я не спала третьи сутки. Не потому что не могу. Потому что боюсь закрыть глаза. Три часа ночи. Смоленск спит. В окнах темно, только фонари горят на пустых улицах. А я сижу на полу приюта и держу на руках хвостиков. То одного, то другого. Заглядываю в глаза каждому. Ищу хоть искру. Хоть что-то. Их больше 180. Сто восемьдесят

«Мама просила нас забрать. Она кричала в закрывающуюся дверь. Нас услышали» Я ещё не умею говорить. Но я уже знаю, что такое страх. Я помню тепло. Помню, как мама вылизывала нас — меня и братьев. Помню, как она уходила и возвращалась, и пахла ветром и чем-то тревожным. Она боялась. Мы не понимали чего, но боялись вместе с ней. Потом братьев стало меньше. Одного не стало. Потом ещё одного. Мама возвращалась всё более взъерошенная, всё более отчаянная. Она шипела в темноту. Она отвоёвывала нас у кого-то большого и рыжего. У лисы. А потом люди стали уезжать. Я не знаю, что такое «уезжать». Но я помню звук дверей. Двери закрывались, и мир становился тише. Мама металась. Она кричала — не на нас, а куда-то вверх, людям. Она просила. На своём кошачьем, но так, что невозможно было не понять: «Заберите. Спасите. Я не смогу их защитить». И нас забрали. Нас везли в большой коробке, пахнущей чужими руками и дорогой. Было страшно. Но когда коробку открыли, я увидел женщину. Она смотрела на

180 сердец смотрят на меня каждое утро. И я знаю, что всех не спасти Я давно перестала подбирать слова. Они всё равно не вмещают того, что творится внутри, когда стоишь в приюте, а на тебя смотрят 180 пар глаз. Сто восемьдесят живых сердец. Каждое — чья-то история, чья-то боль, чей-то страх. И каждое ждёт. Мне часто говорят: «Всех не спасти». Я знаю. Знаю куда чётче, чем кто-либо. Это не новость для меня — это моя ежедневная реальность. Но знание того, что всех не спасти, не отменяет того, что кого-то — можно. И это «кого-то» каждый раз оказывается тем, у кого я — последний шанс. Сегодня я встречала поезд. Привезли малышей из области, где жизнь заканчивается с приходом осени. Там и летом-то мало кто выживает. Таких уголков становится всё больше: люди уезжают, а животные остаются. Одни. В пустых домах, среди полей, где их ждёт только голод, холод и стать чьимто обедом... Меня просят постоянно. Забрать то одного, то другого. Я не забираю всех. Честно. Я одна, и я не всесильна. Но ин