Вероника Петровна

— Ты что, на старости лет в пираты записался?! Люба стояла у калитки с пакетом картошки и смотрела на прицеп. На прицепе, задрав нос к небу, сидела лодка. Серебристая, новенькая, с чёрным мотором на корме. Сидела, как барыня, которая приехала в гости и не знает, куда себя деть. — Любаша, ну не кричи на всю улицу, — Гена похлопал лодку по борту, словно коня. — Соседи же. — Соседи?! Да пусть все слушают! Откуда это корыто? — Это не корыто. Это почти Казанка. Ну, по мотивам. Мотор японский, девяносто лошадей! — Девяносто лошадей… — Люба поставила пакет прямо в лужу. — У нас в сарае одна лошадь стоит, ржавая копейка, и та третий год не заводится. Я спрашиваю: на какие шиши? Гена отвёл глаза и полез поправлять ремень на прицепе. Затянул. Ослабил. Снова затянул. — Гена. — Ну… в рассрочку. — В какую ещё рассрочку? — Банк Северный путь. Условия нормальные, между прочим. Менеджер — золото, а не девочка. Чаем напоила. — Чаем?! — Люба шагнула к прицепу. — Сколько? — Чего сколько? Чая? — Денег с

— Мама, знакомься. Это Люба. Я её на автовокзале подобрал, возле ларька с шаурмой. Через месяц распишемся! Галина Аркадьевна так и застыла с подносом в руках. Звякнули чашки из гэдээровского сервиза — того самого, который доставали только для Ниночки, дочери завуча. — Подобрал? — переспросила она. — Как котёнка? — Ну чё сразу котёнка-то, — Люба выдула пузырь жвачки, он громко лопнул. — Я, между прочим, сама к нему подошла. Мелочь на маршрутку стрельнуть. Она прошла в комнату прямо в сапогах и плюхнулась в кресло. С подошвы на бухарский ковёр, которому было тридцать лет, сползла серая снежная каша. — Костя, — Галина Аркадьевна поставила поднос на сервант. — Можно тебя на минуточку? На кухню. — Не, мам. При Любе говори. У нас секретов нет. — Хорошо. При Любе. Я тебя одна растила. В английскую спецшколу на двух автобусах возила! Ты инженер, Костя. А Ниночка, между прочим, диссертацию пишет... — Про дождевых червей, — вставил сын. — Про почвенную фауну! — Мам, мне твоя Ниночка — как зубн

— Да какая фирма, Нина Аркадьевна! Они вас обдерут как липку и ещё спасибо скажут, что не до нитки! Стас развалился на кухонном диванчике тёщи, закинул ногу на ногу и постукивал телефоном по колену. На столе лежал буклет «РемСтройЛюкс» — глянцевый, с улыбчивой девушкой в оранжевой каске. — Восемьсот сорок тысяч, — Нина Аркадьевна ткнула пальцем в цифру. — Под ключ. С гарантией. Мне Зинаида с третьего этажа советовала, они ей ванную делали. — Зинаиде вашей и шпингалет поменять — событие года. Оль, ну скажи матери! Оля резала яблоко к чаю и даже не обернулась. — Мам, Стас дело говорит. У него ребята знакомые. Сделают то же самое, а ты сэкономишь тысяч триста. — Триста двадцать, — поправил Стас. — Я уже прикинул. Плитка, ламинат, проводка — всё по себестоимости, без накруток. Ребята толковые, Вадику на даче баню отгрохали — загляденье! Нина Аркадьевна повертела очки, сложила дужки. — Стасик, я эти деньги восемь лет собирала. С пенсии по три тысячи откладывала. Ещё Виктор начинал копить —

— Чтобы я эту жилетку на тебе видела? Да ни в жизнь! — Лариса вытряхнула пакет на клеёнку, и тёмно-синий китель шлёпнулся прямо в сахарницу. Галина молча выудила из сахара пуговицу. Сестра ворвалась к ней в восьмом часу утра, сапоги не сняла, и по линолеуму тянулась мокрая дорожка от самой двери. — Мам, тётя Галя тут ни при чём, — Денис стоял в проёме в шерстяных носках с оленями. Носки были Галины. — А ты молчи! Я тебя пять лет в институте тянула, серёжки в ломбард перетаскала, а ты — чай разносить! Простыни сырые выдавать! — Не сырые. Влажные. Это разные вещи. — Он ещё и шутит! Галя, слышишь?! За стеной завыла дрель — сосед третий месяц вешал одну полку. — Красный диплом! — Лариса хлопнула по столу, пилотка подпрыгнула. — Тебя в Родник звали, на сорок тысяч! — В колл-центр, мам. Бабушкам кредиты впаривать. Здравствуйте, Зинаида Ивановна, у нас для вас персональное предложение... Как пингвин в аквариуме, только в галстуке. — Не умничай! — Она развернулась к сестре. — Это ты ему голов

— Нина Сергеевна, вы опять тесто на глаз месите? У нас технологическая карта есть! Распечатанная! В файлике! Алла постучала ногтем по ламинированному листу, приклеенному скотчем к кафелю. Ноготь был цвета фуксии, с блёстками. Тесто такой ноготь не видел ни разу. — Аллочка, я тридцать лет на глаз мешу. Ещё ни один пирожок не жаловался. — Пирожки не жалуются. Жалуются покупатели! Вчера в отзывах написали: капуста как подошва. — Это Клавдия из третьего подъезда. Она и про пенсию свою пишет, что как подошва. Нина Сергеевна вынула противень, поставила на решётку. Пахнуло луком и сдобой. Так в пирожковой «У Нины» пахло каждое утро уже двенадцать лет. С тех пор как она, бывший технолог хлебозавода, заложила дачу, купила подержанную печь и сняла угол в полуподвале на Садовой. В дверях показался Костя с коробками. — Костик, скажи маме! — Алла развернулась к мужу. — Мы же договорились: стандарты! — Мам, ну Алла дело говорит. — Костя поставил коробки, на маму не посмотрел. — Мы теперь семейный б

— Семьдесят тысяч! Семьдесят тысяч этим пиявкам в галстуках только за то, что они калитку откроют и ключ покажут? Да я лучше эти деньги в огороде закопаю! Геннадий Петрович грохнул на стол связку ключей. Сахарница подпрыгнула, ложка звякнула о блюдце. Нина Павловна вытерла руки о полотенце и глянула на стол. Три ключа на кольце, брелок — пластмассовая клубничка с облупленным боком. — Это что ещё такое? — Это, Нинуля, дача. Наша! Шесть соток в Берёзовке, домик бревенчатый, печка, колодец. И яблоня — антоновка, между прочим. Ты же хотела антоновку? — Гена, ты в своём уме? Мы в субботу к Светлане Олеговне собирались, Танька её хвалила... — Вот и не надо никакой Светланы Олеговны! — Он развёл руками, как фокусник после удачного номера. — Я хозяйку сам нашёл, на сайте. Зинаида Марковна, божий одуванчик, к дочке в Москву переезжает. Чаем меня поила, крыжовенным вареньем угощала. Бумаги показала, всё честь по чести. — Какие бумаги? — Ну... Бумаги. С печатью. Нина Павловна опустилась на

— Женщина, вы куда уселись? Это стол для родителей! Жанна Эдуардовна стояла над Ниной, как контролёр над безбилетником. Блёстки на её платье переливались под люстрой, пахло дорогими духами и укропом с соседнего блюда. — Так я и есть родитель, — Нина Сергеевна поправила салфетку на коленях. — Мать жениха. Мы с вами на сватовстве виделись, забыли? — Что вы, помню, конечно! — Жанна улыбнулась одними зубами. — Только тут рассадка. Карточки. Всё по плану, люди старались. Ваше место за девятым. — За каким? — За девятым. Вон там, у колонны. Рядом с дверью на кухню, зато горячее первой попробуете! Нина посмотрела туда. Девятый стол притулился в углу, между колонной и тележкой с грязными тарелками. За ним сидели двое мальчишек-фотографов и чья-то глуховатая бабушка в вязаной кофте. — Денис знает? — тихо спросила Нина. — Ой, да Денис сам и одобрил! Ему сейчас не до мелочей, у него свадьба! Нина поднялась. Взяла сумочку, старую, с потёртым замочком, другой не нашлось. Хотела купить новую, но все

— Две тысячи, Нина Степановна. С вас две тысячи, и не делайте такое лицо, будто я у вас последнее отнимаю! Жанна Аркадьевна стояла посреди цеха упаковки. Белый халат она накинула прямо на норковую жилетку, а тетрадку в клеточку держала, как икону. Конвейер гудел, по ленте ползли лотки с окорочками, и девчонки-упаковщицы старательно смотрели в лотки. — Это за что ж такие деньжищи? — Нина Степановна стянула резиновую перчатку и хлопнула ею по ладони. — Я тут тридцать один год работаю. Тридцать один Новый год! И ни разу фабрика с нас на свой же праздник не трясла. — Времена другие. Директор новый, бюджет урезанный. Хотите банкет в «Уюте» — скидывайтесь. Не хотите — сидите дома, смотрите «Голубой огонёк». — А что, в «Уюте» нам за наши же деньги нашу же курицу подадут? С пятой линии? Девчонки прыснули. Светка Рябова, самая молоденькая, торопливо сунула Жанне сложенные купюры и юркнула обратно к ленте. — Смешно им, — Жанна черкнула ручкой. — Рябова сдала. Мухина сдала. Гусева… — она поднял

— Это что за огород на лестнице?! Кто разрешил?! Инга поддела носком сапога горшок с геранью. Он качнулся, перевалился через край ступеньки и покатился вниз, щедро рассыпая землю. Нина Аркадьевна выскочила из квартиры в одном тапке. Второй так и остался в прихожей. — Вы что творите? Это же Толина герань! Она тут восемь лет стоит! — Стояла. — Инга отряхнула сапог о коврик Нины. Старательно, с удовольствием. — Пожарная безопасность, слыхали про такое? Площадка общая. А у вас тут оранжерея, табуретка, коврик... Ещё раскладушку вынесите, чего стесняться! — Да кому она мешала, деточка? — Мне. И я вам не деточка. — Инга достала телефон, щёлкнула камерой. — Вот. Зафиксировано. Отправлю в управляющую, пусть штраф выписывают. Нина спустилась на три ступеньки, присела и стала сгребать землю ладонями обратно в треснувший горшок. Земля была сырая. С утра полила, как всегда, из Толиной лейки с отбитым носиком. — Инга... как вас по батюшке-то? — Обойдётесь. — Вы три недели как въехали. Три недели!

— Женщина, заезд с двух часов! Вы по какой брони? Мужчина в махровом халате стоял на крыльце и прихлёбывал чай из маминой кружки. Той самой, с облезлым петухом и отбитой ручкой, которую мама сорок лет никому не давала. Нина Сергеевна опустила на дорожку ящик с рассадой. — По какой ещё брони? Это дача моей матери. А вы кто? — Олег. Из Твери. Мы с супругой на три ночи, всё оплачено. — Он почесал небритую щёку. — Слушайте, если вы от хозяйки, то в ванной кран течёт. Я за такие деньги под капелью мыться не нанимался. Валентина Петровна, опираясь на палку, задрала голову. Над калиткой висела новенькая вывеска. Золотые буквы с завитушками: ГОСТЕВОЙ ДОМ У ВАЛЕНТИНЫ. — Нинка, это кто ж меня так увековечил? — мать ткнула палкой в доску. — Я вроде ещё на своих двоих хожу. Рановато мне на вывеску. — Мам, не начинай. Стой тут. Нина обошла Олега и толкнула дверь. В нос ударило чужим: сладкий освежитель, кофе, мокрые полотенца. Мамин сервант стоял на месте, только вместо фарфоровых слоников на пол