Петля пуповины.
В 3:40 в коридоре родового отделения закричала медсестра. Не словами — интонацией. Так кричат, когда не «началось», а «плохо». В третьей палате лежала Даша, 26 лет, 34 недели беременности. Воды отошли десять минут назад. Она держала мужа за руку так, что у него побелели пальцы. Я приподнял простыню и увидел петлю пуповины. Синюшную, пульсирующую, она лежала у неё на бедре. Я ввёл пальцы в родовые пути раньше, чем успел подумать. Головка была уже низко, а под ней — зажатая петля. При каждой схватке головка опускалась и перекрывала пуповину. Пульсация под пальцами обрывалась. Через несколько секунд возвращалась — слабая, торопливая. — Схватки каждые три минуты, — сказала акушерка. — КТГ показывает восемьдесят. Восемьдесят ударов в минуту. Норма — от ста десяти. Ребёнок задыхался. Операционная была на другом этаже. Лифт застрял на первом — его заняли травматологи. Диспетчер обещал «найти свободный и поднять». Через сколько? Три минуты? Пять? За пять минут без кислорода ребёнок либо умира
Петля пуповины.Петля пуповины.
Показать еще
  • Класс
Тихая ночь, которая почти закончилась плохо.
Дежурство выдалось тихим почти до часа ночи. В двенадцать я успел выпить полчашки остывшего чая — в роддоме после такого обычно жди сюрпризов. Наташа, двадцать девять лет, вторые роды. Первого сына она родила шесть лет назад за два часа и вспоминала это как счастье. В этот раз схватки начались вечером. К одиннадцати было семь сантиметров, в 00:20 родился мальчик. Три тысячи семьсот граммов, закричал сразу. Послед вышел сам, целый. Осмотр — как по учебнику: плацента и оболочки целые, стенки матки гладкие, шейка и промежность без разрывов. Я сказал акушерке: «Смотрите, какой чистый естественный процесс», — и тут же пожалел. В акушерстве нельзя вслух хвалить тишину. Матка после родов была плотной, хорошо сократилась. Крови на прокладке почти не было, лохии скудные. В карте я написал: «Роды без осложнений». Через сорок минут акушерка позвонила на пост. Голос ровный, будто она заранее извинялась: — Денис Андреевич, зайдите в четвёртую. Наташа говорит, что у неё что-то не так с боком. Я шё
Тихая ночь, которая почти закончилась плохо.Тихая ночь, которая почти закончилась плохо.
Показать еще
  • Класс
Четыре с половиной минуты.
До сих пор помню не картинки, а вес своих ладоней на чужой грудине. Есть ночи, которые остаются в теле, даже если память их почти не хранит. В ту ночь всё началось обычно. Я анестезиолог-реаниматолог, дежурство шло ровно, я дописывал карты, когда в коридоре роддома раздался шаг, который не спутаешь ни с чем: медсестра бежала. Срочное кесарево. Сорок недель, острый дистресс плода, на кардиотокографе ползла вниз линия, за которую в акушерстве держатся до последнего. Анне было тридцать два, это были вторые роды. Муж ждал за дверью, в коридоре, с сложенным детским пледиком в руках. Мы успели всё сделать быстро. Наркоз, интубация, кожа, апоневроз, матка. Паша — хирург, с которым мы работали вместе семь лет, — кивнул мне. Я знал его кивки и понимал: секунды идут для ребёнка. Он извлекал головку. В тот момент, когда вскрыли плодный пузырь, мониторы изменились почти одновременно. Давление, только что сто двадцать, падало на глазах: шестьдесят, сорок. Сатурация — девяносто четыре, восемьдесят,
Четыре с половиной минуты.Четыре с половиной минуты.
Показать еще
  • Класс
Три минуты.
Ночь начиналась спокойно. Я раскладывал инструменты, проверял капельницы и мурлыкал половину мелодии, которую не мог вспомнить целиком. Смена шла ровно. Когда фельдшер сказала, что привезли роженицу со вторыми родами, я внутренне расслабился: вторые роды обычно идут предсказуемо, если нет сюрпризов. Юля оказалась спокойной, двадцать восемь лет. Схватки шли ровные, к полуночи ребёнок уже лежал головкой в полости малого таза. Евгения Львовна, как всегда, сидела у раковины. Она никогда не стояла у кресла. Я год ходил за ней тенью и ни разу не видел, чтобы она держала роженицу за руку. «Мои руки должны быть рядом, даже если я их не поднимаю», — говорила она. Я долго не понимал, как это сочетается с её позой в двух шагах от всего происходящего. Потом понял: она следила не за руками, а за тем, чтобы я не потерял голову. Потужный период прошёл быстро. Мальчик родился чисто, закричал звонко, восемь-девять по шкале. Пуповину пересекли, ребёнка выложили матери на живот. Я почувствовал обычное п
Три минуты.Три минуты.
Показать еще
  • Класс
Она просилась домой, а пульс уже кричал.
За пятнадцать лет в приёмном отделении я перестал доверять тихим пациентам. Кричащие, требующие, возмущающиеся обычно живы и здоровы. Настораживают другие: те, кто извиняется, что отнял время, и просится домой. В воскресенье вечером привезли Олю, тридцать лет, беременность тридцать недель. Авария на перекрёстке: «Приору» сзади толкнул кроссовер. Скорость небольшая, подушки не сработали. Она была пассажиркой, муж остался с инспектором. Её привезли для контроля. Она сама легла на каталку, поправила свитер, подтянула ноги. Синий тонкий свитер, серые легинсы, растянутые вязаные носки. Голос мягкий, виноватый: — Доктор, я в порядке. Голова немного кружится, слабость. Наверное, от жары. Можно домой? Муж волнуется. Я осмотрел её. Кожа чистая, царапин нет. Живот мягкий, без напряжения. Давление 110/70, сатурация 98. Она улыбалась. Всё выглядело так, как выглядит женщина, которая зашла в поликлинику, а не побывала в ДТП. Не складывались две вещи. Пульс — 122. Монитор показывал ровно, зелёными
Она просилась домой, а пульс уже кричал.Она просилась домой, а пульс уже кричал.
Показать еще
  • Класс
Холодный резерв.
Связка ключей от материальной всегда оттягивала мне карман халата. Двадцать три года я проработала старшей операционной сестрой в родильном доме и привыкла: пока ключи на поясе, день считается нормальным. В то утро всё начиналось как обычное плановое кесарево. Пациентка с рубцом на матке, срок доношенный, в обменной карте — ни слова о врастании. УЗИ делали в женской консультации, бумаги были скудные. Вадим Сергеевич, наш хирург, мыл руки и просил не суетиться. Я разложила набор: Кохеры, Бильроты, Микулича. Всё по стандарту. Когда вскрыли брюшную полость, Вадим Сергеевич замолчал. Я стояла слева, подавала салфетки и видела, как его руки на секунду остановились. Плацента не просто лежала на стенке матки. Она уходила вниз, в стенку мочевого пузыря, и там, под тонкой плёнкой, синело венозное сплетение. Оно пульсировало. Вадим Сергеевич сказал тихо: «Вросла. В пузырь. Венозная сетка». Ассистентка потянулась за акушерским зажимом. Хирург попробовал отделить край плаценты. Зажим соскользнул.
Холодный резерв.Холодный резерв.
Показать еще
  • Класс
Перекресток сосудов.
В коридоре я услышал не крик, а короткий оборванный вскрик. Акушерка выскочила из родзала с каталкой, на которой лежали пустые флаконы и окровавленные пеленки. — Павел Андреевич, там поток, — сказала она. В родзале пахло горячим железом и хлоркой. На столе лежала Лена. Двадцать два года, первые роды. Живот еще большой, но уже мягкий, будто внутри ничего не осталось. Под ней простыня была мокрая, и кровь капала с края стола на пол. — Крупный плод, четыре двести, — быстро проговорила акушерка. — Роды стремительные. Только что родила. Матка не сокращается. Ввели окситоцин, метилэргометрин, энзапрост. Массаж делали. Ничего. Я положил руку ей на живот. Матка не держала форму. Я надавил сильнее — из-под нее выплеснулась темная кровь со сгустками. Лена открыла глаза и посмотрела на меня. Губы у нее посинели. — Сколько потеряли? — спросил я. — Полторы, может, две, — ответил Игорь, анестезиолог. — Плазма в пути. Транексам вводим, но она льет. Плаценту уже осмотрели — целая. Родовые пути тоже.
Перекресток сосудов.Перекресток сосудов.
Показать еще
  • Класс
Сердце, которое спешит.
Я дежурил третью ночь подряд, когда её привезли. Пятнадцатая неделя беременности, минус восемь килограммов от исходного веса, рвота до двадцати раз в сутки. В приёмном покое её записали как «тяжёлый токсикоз» и отправили на второй этаж, в палату рядом с ординаторской. Я зашёл к ней через десять минут — сестра тронула меня за плечо: «Паш, глянь, там женщина совсем плохая, а дежурный в операционной». Она лежала на боку, подтянув колени. Пальцы мелко дрожали — не озноб, не судорога, а ровная, беспрерывная дрожь, будто внутри работал маленький моторчик. Я взял её запястье и не сразу поверил собственной руке: сто пятьдесят. В покое. Она не двигалась, не говорила, глаза были закрыты, а сердце гнало кровь так, будто она только что вбежала на этот этаж. — Как вас зовут? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Аня, — выдохнула она, не открывая глаз. — Мне очень плохо. Всё время тошнит. И жарко. Жарко. В палате было прохладно, я сам мёрз в тонком халате. Я положил ладонь ей на лоб —
Сердце, которое спешит.Сердце, которое спешит.
Показать еще
  • Класс
Мальчик, который не хотел дышать.
Я стою у кувеза и смотрю на новорождённого. Крупный, доношенный, розовый. Восемь баллов по шкале Апгар. Всё хорошо. Хорошо — первые пять минут. Сначала он закричал, задышал, дёрнул ручками. Обычный крепкий мальчишка, каких за смену десятки. Потом я заметил, что вокруг губ расползается синева. Медсестра уже смотрела на монитор: сатурация 92. Я положил датчик пульсоксиметра на правую руку. 88. Через полминуты — 80. При чистом кислороде так не должно быть. А лёгкие у него, я знал, были здоровые. Мы интубировали быстро, трубка встала с первого раза. Стопроцентный кислород, давление на вдохе выше обычного — я старался принудительно расправить мельчайшие бронхиолы. На экране 70. Потом 68. Потом 65. В такие минуты паника не помогает. Ты просто перебираешь причины. Если чистый кислород не работает, дело не в лёгких. Дело в том, куда не идёт кровь. Рентген подтвердил: поля чистые, ни очага, ни ателектаза, ни врождённой пневмонии. УЗИ сердца объяснило остальное за пару минут. Давление в лёгочно
Мальчик, который не хотел дышать.Мальчик, который не хотел дышать.
Показать еще
  • Класс
Что я понял на третьем году в роддоме.
На ночное дежурство я пришёл с мыслью, что всё знаю. Третий год в роддоме, сто двадцать родов, ни одного серьёзного осложнения. Стремительные, затяжные, обвитие, тазовое — я это уже проходил. Даже научился дремать в ординаторской полусидя, не выпуская из рук остывший чай. В ту ночь я понял простую вещь: мало знать, что делать. Надо ещё вовремя заметить, что привычное «всё идёт хорошо» больше не подходит. В 23:40 привезли женщину. Третьи роды, сорок одна неделя, схватки через пять минут. Открытие четыре сантиметра, головка прижата, сердцебиение ясное. Я посмотрел монитор, сказал акушерке: «Переводим в родзал, всё идёт хорошо». Тамара Ивановна работала здесь двадцать лет. Она ничего не ответила, и я принял это за согласие. Роды шли ровно. Через два часа — полное открытие, головка опустилась. Женщина тужилась правильно, между схватками шутила, что больше на такое не согласится. Муж ждал за дверью с пакетом, где, по её словам, было «всё для жизни, кроме терпения». Я улыбнулся. Ночь казала
Что я понял на третьем году в роддоме.Что я понял на третьем году в роддоме.
Показать еще
  • Класс
Показать ещё