Интересные истории

В феврале 1944 года немецкий дот на высоте 116 превратился в непреодолимую преграду: два пулемёта остановили уже две советские атаки, стоивших жизни 86 бойцам. Командование поручает взять укрепление пятерым штрафникам — бывшим уголовникам, каждый из которых обладает необычным навыком, приобретённым задолго до фронта. Ночью пятеро проникают в бетонную крепость, где находятся семь вооружённых немецких солдат. Но самое удивительное начинается тогда, когда один из штрафников переступает порог дота и предлагает противнику сделку, от которой тот не может отказаться... За всю войну тысячи дотов были взяты штурмом, гранатами, огнеметами, тротиловыми зарядами и кровью пехоты. Но один дот на правобережной Украине был взят при помощи куска мыла, мотка проволоки и немецких сигарет. Взяли его пятеро штрафников, бывших уголовников, людей, которых нормальная армия считала отбросами. А лагерь научил их единственному настоящему военному искусству — искусству обмана. Командир роты потом скажет: «Я двадц

Мыло лежало у него в левом кармане ватника, увесистое, темное, со знакомым щелочным запахом. Сигареты у Лёньки, завернутые в обрывок немецкой газеты «Фельдцейтунг», найденный в траншее неделю назад. Вместе: записка, мыло, сигареты. Это не ультиматум, это посылка. Маленький сверток, который один человек передает другому. И жест передачи важнее содержания. Жест говорит: я не пришел убивать, я пришел говорить. В три часа и четыре минуты часовой сменился. Косой слышал: два шага из двери дота, короткий разговор, два-три слова. Старый часовой ушел внутрь, новый остался. Новый повозился, поправил ремень карабина, притопнул ногами, мерз. Потом зашагал: десять шагов вдоль стены, разворот, десять обратно. Три минуты. Новый часовой еще не вошел в ритм, оглядывался, смотрел на небо, потом вниз, потом на восток. На запад, в сторону русских позиций, не смотрел. Там было поле, темное, пустое, тихое. Ничего интересного. Косой обернулся, кивнул Дыне. Дыня кивнул Монаху. Монах Аптекарю. Аптекарь Лёньке.

— Отдай его по-хорошему, и мы уйдем, — лениво и сыто произнес голос за тяжелыми воротами. Так разговаривают люди, которые давно забыли, как звучит слово «нет». На дворе стоял январь 1996-го. Глухая заимка в Кедровой пади пряталась в сорока верстах от ближайшего поселка, отрезанная от мира снежными заносами. Мороз достигал сорока градусов, а у ворот уже стояли трое вооруженных мужчин с карабинами. Две злые овчарки рвались с поводков, хрипели и давились лаем. За спинами чужаков урчал мощный снегоход, готовый в любую минуту рвануть в погоню. А в теплой избе на широкой лавке лежал человек с простреленным боком, одетый в выцветшую тельняшку, всю в бурых пятнах. Над ним стояла старуха с двустволкой, но стволы смотрели не на ворота. Тяжелые стальные стволы смотрели прямо в грудь раненому гостю. Одиннадцать лет она мечтала об этом дне, каждый день прося у бога лишь одного шанса. Она хотела увидеть его лицо и посмотреть, как он будет умирать. Бандиты были абсолютно уверены, что старуха сама вы

Джезказган конца шестидесятых — это медь, пыль и бесконечный ветер. Город существует лишь благодаря руде, скрытой глубоко под землей. Зимой здесь трещат морозы до минус тридцати пяти, летом плавится асфальт от сорокаградусной жары. Весной пыльные бури забивают уши и оседают ржавым налетом на подоконниках. Лишь осенью наступает короткая тишина, когда степь желтеет и кажется почти красивой. Айжамал Сейдахметова работала поваром в столовой горнодобывающего комбината. Ей было тридцать шесть лет, и жизнь уже успела оставить отметины на ее лице. Темные круги под глазами стали постоянными спутниками, а руки огрубели от горячей воды и щелока. Она не была красавицей, но обладала тяжелым, спокойным взглядом человека, который перестал удивляться невзгодам. Ее муж Серик был бурильщиком в третьей шахте. Молчаливый и крепкий, он приходил домой, ел и чинил вещи, не произнося лишних слов. Он любил Айжамал по-своему, принося каждую копейку с зарплаты. На день рождения дочери Динары он привез из Караган

Весна в Москве в тот год выдалась обманчивой и капризной. Выходные пронеслись под порывами ледяного ветра, когда хмурое небо разражалось дождем, чьи капли, не успев коснуться асфальта, мгновенно превращались в колючую крупу. Но стоило наступить понедельнику, как сработал негласный закон природной подлости: тучи вмиг рассеялись, ласково пригрело солнце, а ртутный столбик термометра уверенно пополз вверх. В будни столица напоминала курорт, в то время как в выходные из дома лучше было не показываться. Старенький «Москвич-412», покряхтывая, все же завелся и худо-бедно домчал хозяина до работы. Однако в центре города царило совсем не весеннее, а напряженное настроение. Патрульных на улицах стало заметно больше, а посты ГАИ вытянулись через каждый квартал. До Олимпиады оставалось всего три месяца, но ее тяжелое дыхание уже ощущалось в воздухе. Москву начинали тщательно «причесывать», и все понимали: ближе к делу последует масштабная зачистка, а всех неблагонадежных элементов ждет принудитель

Алексей нажал на кнопку и, не отпуская её, начал отбивать лёгкий, ритмичный стук. Это был их с хозяевами негласный код. Из-за двери мгновенно отозвался звонкий детский визг, и по паркету застучали крошечные каблучки. Но дверь не открывалась: судя по приглушённым голосам, мать срочно проводила воспитательную беседу с разыгравшимся чадом. Костров терпеливо ждал на лестничной клетке, предусмотрительно спрятав за спину небольшую картонную коробку. Путь из его родного Тушина на северо-западе до Гагаринского района на юго-западе столицы по прямой не казался долгим, но реальность заставила сделать крюк через центральный «Детский мир». В те годы тотальный дефицит добрался даже до игрушек: полки зияли пугающей пустотой. Знаменитый советский лозунг «Всё лучшее — детям» здесь звучал как злая насмешка. Витринные куклы с остекленевшими взглядами напоминали персонажей леденящих душу хорроров, а настольные игры излучали лишь уныние. Бродя между рядами, Алексей чувствовал полное бессилие. На помощь пр

Трое суток немецкий снайпер держит под прицелом переправу, не позволяя советским бойцам приблизиться к воде. Шесть человек уже погибли, а командир взвода не может даже обнаружить позицию невидимого стрелка. Когда обычная военная наука оказывается бессильна, шанс дают знания молодого якута Нюргуна Сивцева — охотника, привыкшего читать тайгу по поведению птиц. Вместо бинокля он доверяет природному чутью, вместо привычной позиции выбирает гнилую лодку в ледяной грязи и готов часами не шевелиться... Туман лежал на реке как мокрая шкура, и уже третьи сутки переправа молчала. Каждого, кто поднимался к воде, немецкий снайпер снимал первым же точным выстрелом. Лейтенант искал блик оптики в биноклях и не находил его, а якут не смотрел на тот берег вовсе. Он сидел на корточках в камыше, у самой кромки воды, и внимательно слушал её течение. Звали его Нюргун Сивцев. Ему было двадцать семь лет, он был соболятником из-под Вилюйска, мобилизованным стрелком в сорок втором году. Сидел он неподвижно так

Туман уходил для обоих. Разом. Скоро серые рёбра лодки перестанут быть пятном в дымке и станут тем, чем были. Гнилым островом у самой воды, под которым лежит человек. А человек у воды — это мишень. Низкая, удобная, как на ладони. Гонка пошла к концу, и не в его пользу. Он не торопился. Торопиться было нельзя. Спешка убивает вернее немецкой пули. Но тянуть больше нельзя было тоже. Нюргун чувствовал, как сужается щель между тем мигом, когда враг ещё невидим, и тем, когда видимым станет он сам. В эту щель и надо лечь выстрелу. Не раньше. Не позже. Он прошёл одним глазом по тому берегу заново. Медленно. Кусок за куском, как обходят путик перед снятием ловушек. Заводь. Чисто. Кулики садились спокойно, чистили перо, никого там не было. Коса. Чисто. Цапля так и стояла на одной ноге. Серая. Сонная. И сонность её говорила: пуста. Стена камыша по центру. Чисто. Понырнула водяная курочка. Мелькнула чёрным, изогнулась, и камыш её не выдал тревогой. Всё живое. Всё дышит. Всё движется так, как движе