ART WRITER - Писатель

Деревня Заречье умирала медленно, но верно. Ещё в восьмидесятые здесь было триста дворов, школа, клуб, ферма на двести голов. Теперь осталось сорок домов, из них половина — дачники, приезжающие на лето. Школу закрыли в две тысячи восьмом, ферму — в две тысячи двенадцатом. Коровник стоял развалившийся, с провалившейся крышей, и в нём поселились голуби. На краю деревни, за речкой, в старом доме с резными наличниками жила Вера Андреевна Соловьёва. Ей было шестьдесят четыре, она приехала сюда три года назад — после того, как умер муж, а квартира в городе стала слишком тихой. Вера Андреевна была учительницей биологии, тридцать лет проработала в школе, и выйдя на пенсию, поняла, что не может жить без живого. Ни без детей, ни без зелени, ни без утреннего тумана над рекой. Дом она купила за смешные деньги — предыдущие хозяева уехали к детям в Краснодар. Дом был крепкий, с печью, с колодцем во дворе, с яблоневым садом, запущенным до состояния джунглей. Вера Андреевна разобрала сад, посадила ог

Сергей Павлович Тихонов считал себя человеком конченым. Ему было пятьдесят два, он потерял жену три года назад — рак, быстро, за полгода. После похорон он бросил работу инженера, перестал отвечать на звонки, перестал выходить из дома без крайней нужды. Квартира на четвёртом этаже панельной девятиэтажки превратилась в берлогу: задёрнутые шторы, немытая посуда, телевизор, бормочущий круглосуточно. Дочь звонила раз в неделю, но он говорил коротко: «Всё нормально. Не волнуйся. Пока». И клал трубку. Он не был злым. Он был пустым. Как будто внутри выгорело всё, что делает человека живым. Утром он варил себе кофе — по привычке, потому что так делала жена. Потом садился у окна и смотрел, как во дворе играют дети, выгуливают собак, ругаются соседи. Мир продолжался без него. И это было правильно. В тот вечер — был октябрь, сырой и тёмный — он вышел вынести мусор. В подъезде пахло сыростью и чужим борщом. Он спустился на первый этаж, толкнул дверь — и услышал писк. Тонкий, жалобный, из-под лестн

Деревня Сосновка стояла на самом краю тайги — двенадцать дворов, покосившийся клуб, колодец с воротом, да сопки в синей дымке. Зимой здесь жили одни старики, летом приезжали дачники, но к сентябрю всё стихало, и над крышами висел только дым из труб. В крайнем доме, у самого леса, жила Анна Петровна — баба Нюра, как звали её все от мала до велика. Ей было шестьдесят восемь, но она ещё держала хозяйство: две козы, куры, огород. Муж её, лесник Иван Матвеевич, умер пять лет назад — тихо, во сне, на той же кровати, где они прожили сорок лет. С тех пор баба Нюра осталась одна. Дети разъехались — сын в городе, дочь ещё дальше, за Уралом. Звонили редко, приезжали ещё реже. — Ты бы переезжала, мать, — говорил сын по телефону. — Что ты там одна в глуши? — А я не одна, — отвечала баба Нюра. — У меня козы, куры, лес. Лес она любила той тихой, молчаливой любовью, которую не объяснишь словами. Иван Матвеевич научил её читать следы, различать птиц по голосу, понимать, откуда ветер. Когда он умер, о

Николай Сергеевич Ковалёв работал дальнобойщиком двадцать шесть лет. За это время он сменил четыре машины, проехал, наверное, миллион километров, и выучил все трассы от Калининграда до Владивостока. Дома он бывал наездами — два-три дня в месяц, не больше. Жена устала ждать и ушла ещё в девяносто восьмом. Дочь выросла без него, выучилась на бухгалтера, живёт в Питере, звонит по воскресеньям. — Ты бы бросил это дело, пап, — говорит она. — Возраст уже не тот. — А что я дома делать буду? — отвечает Николай. — Стены разглядывать? Он и правда не представлял жизни без дороги. Кабина «Вольво» была его домом больше, чем квартира в Подольске. Там пахло соляркой и кофе из термоса, там на торпеде лежала фотография дочери в выпускном платье, там за окном менялись леса, поля, города, а он ехал и ехал — вперёд, в серую полосу рассвета или в чёрную — заката. Был ноябрь. Николай вёз сборный груз из Москвы в Новосибирск — три дня туда, три обратно. Где-то под Канском, в глухой таёжной части трассы, он