Сушкины истории

– Он же ребенка теперь не отдаст! И алименты платить не будет! – в истерике кричала Оксана. Нина Аркадьевна, вернувшаяся из больницы, еще в пальто стояла в прихожей с сумкой в руках и с недоумением смотрела на дочь. Ее не было дома несколько дней. Оксана за это время даже не позвонила. – Ты меня слышишь?! – Оксана металась по коридору, как заведенная. – Ну, кто тебя просил?! Он теперь Мишку заберет! И деньги! Еще и с меня требовать начнет! Ты хоть понимаешь, что наделала?! Нина Аркадьевна поставила сумку на пол. Медленно расстегнула пальто. Повесила на крючок. Пальцы не слушались. – Здравствуй, дочка. – Мам, не до этого сейчас! – А до чего? – Нина Аркадьевна прошла на кухню, села на табуретку. Колени дрожали. – Я почти неделю в больнице провалялась. Меня скорая увезла. Ты хоть знаешь об этом? Оксана замерла. – Ну… знаю. Стас сказал. – Стас сказал. А ты? Где была ты? – Я же не знала, что все так серьезно! – А если бы знала – приехала бы? Оксана не ответила. Отвернулась. Нина Аркадьевна

В офисе на четвертом этаже работало двадцать три человека, и никто из них не знал, кто принес пирожки самым первым. Просто в одну из пятниц на кухне, появилась тарелка, накрытая полотенцем. Под ним лежали аппетитные пирожки с капустой – румяные, ароматные. Рядом была записка: «Угощайтесь». Сначала пирожки никто не трогал. Они лежали и ждали своего звездного часа – Это чье? – спросил Артем из отдела продаж, заглядывая под полотенце. – Не знаю, – пожала плечами Оля из бухгалтерии. – Может, начальство развлекается? – Начальство пирожки не печет, – хмыкнул Артем. – Начальство премии выписывает. Оля взяла один. За ней кто-то взял второй, потом ушел третий. К обеду тарелка опустела, а полотенце кто-то аккуратно сложил и повесил на спинку стула. *** В следующую пятницу тарелка появилась снова. На этот раз пирожки были с яблоками – тесто тонкое, много начинки, посыпано сахарной пудрой. И снова записка: «Угощайтесь». – Так, – сказала Оля, когда все собрались на кухне. – Две пятницы подряд – эт

За месяц до юбилея Марина спросила у мужа: – А что ты подаришь мне на день рождения? Я тут сережки себе присмотрела. Такие милые. Сказать, где? – Не надо, – загадочно улыбнулся Олег. – У меня есть идея получше. Марина не стала допытываться. Даже приятно стало: может, в этот раз он действительно придумал что-то такое, о чем она даже не мечтала. *** За двадцать лет брака Марина ни разу не требовала подарков. Поначалу ждала, что Олег сам проявит инициативу, но он обычно или забывал что-то подарить, или отшучивался: – Лучший твой подарочек – это я. Если же и дарил, то, как правило, то, что лично Марине было не нужно. И Марина к такому положению вещей давно привыкла. В этот раз она сказала про сережки только потому, что они очень ей понравились. И вдруг – «идея получше». Надо же! *** Марина ходила весь месяц и улыбалась. Представляла, как муж вручает ей что-то необыкновенное или, может, билеты куда-нибудь. Она так давно нигде не была! Или что-то совсем неожиданное, о чем она даже подумать

Когда Оля выходила замуж за Диму, ей все говорили: повезло. Не с мужем даже – с его матерью. Такие свекрови, как Галина Петровна, в природе не встречаются: никуда не лезет, ничему не учит, не пилит. Только улыбается и спрашивает, не нужно ли чего. Оля сначала не верила. Ждала подвоха – ну не бывает так. Бывает, что свекровь первые полгода ангел, а потом начинается: «а почему у вас суп не так сварен», «а почему Оля на работу вышла, а не с ребенком сидит». Но шли месяцы, потом годы, а Галина Петровна все не менялась. Приезжала в гости с пирогом, сидела на кухне, слушала Олины истории про работу, кивала. Ни слова поперек! *** Когда Оля забеременела, свекровь расцвела. Носила ей фрукты сумками, творог, какие-то дорогие витамины, которые Оля сама бы никогда не купила. А когда УЗИ показало девочку, Галина Петровна начала скупать розовые платьица и ползунки с таким видом, будто это была ее собственная беременность. – Ну наконец-то, – говорила она. – Девочка! Я всегда мечтала о внучке. Родила

Зоя Николаевна приехала в субботу, как обычно, к полудню. С двумя сумками. В одной – пирожки с капустой, в другой – Темкины любимые вафли и новая машинка, которую она купила в переходе. Женщина поднялась на четвертый этаж, отдышалась, поправила шапку и нажала звонок. Дверь открыл Костя. Не Мила, как всегда, а Костя. И открыл не сразу. Сначала посмотрел в глазок, потом помедлил, потом все-таки повернул замок. – Здравствуй, сынок, – сказала Зоя Николаевна и шагнула было внутрь. Но сын не отступил. – Привет, мам. Она остановилась. Стояла на пороге с сумками, с улыбкой, которая еще не успела сойти с лица, и ждала, что Костя отойдет, чтобы ее пропустить. Он не отходил. – Ты чего? – спросила мать. – Пусти, у меня сумки тяжелые. – Мам. Тебе к нам нельзя. – Что? – Нельзя, – повторил сын. Голос у него был ровный, но какой-то чужой. – Ты к нам больше не зайдешь. Зоя Николаевна опустила сумки на пол. В квартире за его спиной было тихо. Она попыталась заглянуть через плечо – в глубине мелькнула М

У Марины появилась новая привычка: прежде чем войти в квартиру – постоять несколько секунд на площадке и послушать, что происходит за дверью. Она не боялась застать кого-то внутри, просто ей нравилась эта тишина и ощущение, что сейчас она войдет и все будет так, как надо. Свой дом, своя тишина, свой вечер… *** Трехкомнатная квартира досталась ей тяжело. После развода она выкупила долю мужа – не сразу, в рассрочку, отдавая почти половину зарплаты. Три года жила на воде и макаронах, не покупала ничего, кроме самого необходимого, и все равно иногда не дотягивала до зарплаты. Зато теперь все принадлежало ей: стены, окна, балкон, тишина. Марина любила свою квартиру той особенной любовью, которой любят то, за что заплатили слишком дорого. *** Родители Марины жили в поселке, в доме, который построил еще ее дед, и который с годами все больше напоминал о своем возрасте. Печка дымила, окна продувало, зимой дорогу заметало так, что до автобуса приходилось идти по сугробам. Каждый раз, когда Мари

Они познакомились на втором курсе института, в столовой, когда Таня уронила поднос и пролила компот на босоножки Ларисы. Та тогда только ахнула, а Таня побелела и начала извиняться так отчаянно, что Лариса не выдержала и рассмеялась. С тех пор и пошло. Двенадцать лет дружбы. Таня была у Ларисы на свадьбе свидетельницей, держала за руку, когда та рожала, поддерживала, когда у Ларисы умерла бабушка. И Лариса, в свою очередь, ночевала у Тани, когда та разводилась, помогала перевозить вещи, сидела с ней до утра, пока та плакала. Таня вышла замуж через два года после Ларисы. Неудачно. Муж оказался гулякой, и через семь лет они развелись. Детей у Тани не было. Она говорила об этом легко, с усмешкой: – Не судьба! И всегда добавляла, что сын Ларисы, Стас, ей как родной. Стас и правда любил Татьяну: бежал открывать дверь, когда она приходила, тащил за руку показывать новые машинки, звал «тетя Танечка». *** Но главной заботой Тани был ее младший брат Игорь. Моложе на пять лет, единственный, по

Гриша познакомился с Раисой Петровной, своей будущей тещей, за год до свадьбы. Она ему сразу понравилась. Не тем, как встретила, а тем, как жила. Маленькая съемная квартира на первом этаже, окна во двор, на подоконнике ухоженные цветы, на стене – вышитая картина, на кухне – банки с крупами, подписанные аккуратным почерком. Она умела создать уют в самых простых условиях. – Я всю жизнь по съемным квартирам моталась, – сказала она как-то, когда они пили чай. – Сначала во времянке жила, потом – в коммуналке. Теперь вот эта. Несколько лет. – А свою не хотите? – Хочу, – она улыбнулась. – Кто ж не хочет? Да только никак не получается. Сначала Олька маленькая была, потом то одно, то другое. Годы пролетели, а своего угла я так и не нажила. Раиса Петровна сказала это просто, не жалуясь. И Гриша почему-то это запомнил. *** Оля не помнила ни коммуналку, ни того, как мать таскала ее на руках через полгорода. Она помнила только эту квартиру – чужую, но все равно родную: с цветами и вышитой картиной

Приемные родители забрали Соню в феврале. Девочка вышла к ним, глядя в пол, в пальто на вырост, застегнутом не на ту пуговицу. Марина присела, взяла ее за руку, и девочка подняла глаза. Марина увидела в них не радость, не страх, а что-то вроде: опять обманут. – Ну что, поехали домой? – спросила Марина. Соня кивнула. И всю дорогу в машине молчала, глядя в окно. Дома их ждала Даша. Ей было девять, и она уже две недели ходила сама не своя: с тех пор, как узнала, что у нее будет сестра. Даша стояла в прихожей с рисунком в руках. На нем были две девочки, которые держались за руки. Когда Соня вошла, она протянула ей рисунок. Молча. Без слов. Соня взяла. И вдруг улыбнулась – впервые за весь день. Марина тогда подумала: все будет хорошо… *** С Соней и правда было хорошо. Она оказалась тихой, ласковой, благодарной за каждую мелочь. За новую пижаму с зайцами не один раз сказала «спасибо» и долго гладила ее руками, как будто не верила, что пижама теперь принадлежит ей. Подарили книжку – она, за

Дом пах сыростью и яблоками. Они лежали в углу веранды, осыпавшиеся с дерева, которое посадил еще Верин отец, и никто их не убирал. Вера Николаевна приехала в среду, в самый дождь, и теперь сидела в продавленном плетеном кресле, слушала, как капли стучат по крыше, и думала о том, что дом, кажется, сдался раньше нее. Крыша подтекала. Не сильно, но методично: с потолка веранды тянулась бурая полоса, наводящая на Веру щемящую тоску. Она смотрела на эту неприятную полосу и чувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на обиду. На кого – она и сама не знала. Может, на дождь, может на старость или на то, что она сидит в этом доме совсем одна и слушает, как он умирает. *** Давным-давно Вера решила дом продать. Сказала об этом дочери как-то между делом: – Кристина, я, наверное, продам дом. Толку от него никакого, одни расходы. Кристина тогда только плечами пожала: – Мам, ты подумай еще. Потом жалеть будешь. А через полгода дочь позвонила сама и, заметно волнуясь, спросила: – Мам, а можн