Свернуть поиск
«Не дёргай»: старый паромщик стерпел коготь в ладони и вместе с внуком срезал леску с совёнка в корнях прибитой ели
— Дед! Там в корнях живое! Аркадий Сергеевич поднял голову от швартова. Платон стоял у края закрытой аппарели. Под дождём его капюшон потемнел, а рукой он показывал вниз, на воду. Вывороченная ель упёрлась корнями в железо аппарели. Течение давило на ствол, и дерево скребло по краю с долгим ржавым звуком. В корнях, среди глины и жёлтой пены, что-то билось. Серое, мокрое, размером с кошку. Над пеной то показывалось, то пропадало крыло, и на нём блестели петли лески. Совёнок. Крупный, ещё в клочьях пуха, с круглой плоской мордой. Аркадий Сергеевич отметил про себя, что за десять дней внук впервые сам позвал его и сказал это без насмешки. Он проверил второй швартов и застегнул спасжилет до горла. — За поручень. Куртку суконную из будки и ящик. Бегом. Платон побежал. Ель качнулась, и по железу снова прошёл скрежет. Третий день шёл ливень. Мезень вздулась, стала бурой, несла ветки, клочья сена и пену. Съезд к парому залило ещё позавчера, и переправу закрыли. Аркадий Сергеевич лёг на мокрую
Показать еще
- Класс
«Пусть лучше картошку, чем пса твоего», — вдова не пустила лайку к барсуку за заваленным продухом, а открыла ему кухню
Под полом кто-то шаркал. Глухо, с оттяжкой, будто лопатой по глине. Маргарита Павловна замерла посреди кухни с кружкой в руке. Ляда в полу была закрыта на крюк, железное кольцо лежало в своём гнезде. Снизу снова скребнуло, а потом что-то покатилось и мягко стукнулось о доску. Так раскатываются клубни, если задеть ящик. Она включила свет и взяла от печки кочергу. Одна в доме, а под кухней — семенная картошка. Внизу затихло. Открывать ночью не стала. Шестьдесят восемь лет, до ближайшего соседа через огород. Мало ли. Утром она подняла ляду, посветила фонарём и спустилась на две ступеньки. На край нижней, шестой, заходила горка мокрой рыжей глины. Внизу, на земляном полу, валялась семенная картошка, ростки у трёх клубней были обломаны. Рыжая талая вода стояла у стены шире, чем вчера. — Подмыло, — сказала она ступеньке. — Весна. Решила: стенку подмыло, а картошку тронула крыса. Взяла берёзовый голик с гвоздя и смела глину в угол. Назавтра глина лежала снова. На краю той же ступеньки, и боль
Показать еще
«Калитку пока не смазывай», — сторож остановил дачника: сбежавший кролик выходил на знакомый скрип к кружке с кормом
Под террасой что-то чихнуло. Николай, сторож садового товарищества, остановился с фонарём у сорок пятого участка. Дача закрыта с конца октября, ставни на болтах, хозяева в Твери. Первый снег выпал к вечеру, сырой, около минус двух. На пятницу обещали восемь, на выходные ещё крепче. От рябины у калитки под цоколь тянулась короткая цепочка следов. Он встал на одно колено, и сустав сразу отозвался. В продухе иней по краю, сырая земля, а в глубине два глаза. Домашний кролик, чёрно-белый, белое ухо рядом с чёрным. Чихает, сидит в сырости, ухода нет, а мороз ещё усилится. — Ну, иди. Кто ты там. Николай протянул руку. Кролик отступил вглубь, туда, где не достать. Белое ухо исчезло за балкой. Николай убрал руку и отвёл фонарь в сторону. Палкой выковыривать не стал: загонишь глубже, а то и покалечишь. Сходил в сторожку, принёс охапку сена и миску воды, поставил у продуха и ушёл, не оглядываясь. * * * Утром вода в миске схватилась ледком по краю, а сено было разворошено и наполовину растащено. С
Показать еще
Смотритель пруда три недели выгребал ветки как засор, а в итоге спасал из камеры бобра чужим трапом и узнал, что зверь латал течь
За закрытым щитом что-то тяжело плеснуло. Потом скребнуло по бетону, раз и другой, будто кто-то пробовал стену когтями. Владимир, смотритель пожарного пруда, остановился у ограждения. Сквозь тонкое шипение течи слышались отдельные шлепки, глухие и плоские. Он достал фонарь и посветил вниз, в затенённый угол камеры. На дне, в мелкой воде у решётки трубы, темнела мокрая спина. Бобр развернулся на свет. Встал боком, поднял тупую морду и зашипел. — Ишь куда тебя, плотник. До края было почти три метра. На гладкой стене темнели мокрые полосы от лап. Солнце уже перевалило через плотину, и тень на дне камеры понемногу сужалась. Над бетоном дрожал горячий воздух. Восьмой год Владимир смотрел за этим прудом. Сельское поселение держало его как пожарный водоём: случись беда в деревне на четырнадцать дворов, пожарная машина брала бы воду отсюда. Райцентр в сорока километрах, и другой воды поблизости нет. За ремонтом Владимир обращался в районную организацию. Спускаться к зверю он не собирался. Он у
Показать еще
«Тут сосед лежит», — ответил смотритель маяка технику по рации и не стал вытаскивать на берег единственную лодку
Глухой деревянный удар пришёл снизу, от слипа. Потом ещё один, тяжелее, с оттяжкой. Пётр Николаевич сел на койке и по звуку узнал карбас. В стекло летел мокрый снег. По стене скользнул свет маяка и ушёл; через оборот он вернулся. На полке было без пяти два. Поднимать лодку он собирался в шесть, на полной воде. Он подошёл к окну. Внизу у береговой гряды темнел плоский камень, лежка морского зайца. Со вчерашнего утра на ней никто не лежал. Одиннадцатый год Пётр Николаевич жил на луде один, за четыре километра от села через салму. Огонь на башне работал сам. Аккумуляторы, дизель, журнал и связь держались на смотрителе. Смолёный служебный карбас, единственная рабочая лодка на острове, тоже. Береговой дежурный ответил не сразу и сонно. После первых слов голос у него стал твёрдым. — Лодку разворачивает. Один конец не держит. — К воде не спускайтесь. Подтвердите, что слышали. — Слышал. Он натянул свитер, поверх него спасжилет и проверил фонарь на креплении. В сенях взял багор. На крыльце вете
Показать еще
Рыжая лиса дважды пыталась выбраться из-под кабины просевшего лесовоза в малиннике, но что-то возвращало её обратно
Лесничий Алексей Петрович остановился: рядом с лисьим следом тянулась тонкая черта. Он присел на корточки, но рукой снег трогать не стал. Цепочка шла с бугра к березняку старой делянки, местами сбиваясь: похоже, лиса берегла заднюю лапу. След появился после снегопада, который кончился незадолго до рассвета, — возможно, утром. Следы привели к зелёной кабине лесовоза, выступавшей из мокрого малинника. Алексей Петрович остановился шагах в пятнадцати и услышал сухой короткий скрежет, металлом по металлу. — Ну и что ты тут волочишь? Травма, капкан, болезнь — по снегу не решишь. Лиса днём, хромая. Алексей Петрович выпрямился, поправил бинокль на груди. Скрежет шёл из кабины. Потом всё стихло. Алексей Петрович обошёл машину, держась подальше от колёс и не сводя с них глаз. Обратного следа не было. * * * ЗИЛ-131 стоял, просев на один бок, весь в мокрой берёзовой листве. Лобовое стекло помутнело и треснуло наискось. Кузова не было, остались рама да коники. Сквозь раму проросли две берёзки толщи
Показать еще
«Куда, Дымка? Дом там», — фельдшер натянула вожжи, но старая кобыла упрямо вела сани прочь от дороги
Дымка резко остановилась, и Нину качнуло вперёд, на раму для бидонов. Рукавица скользнула по железу, холодному даже сквозь овчину. Фельдшер возвращалась с лесного хутора на чужой старой кобыле. До Кузьминской оставалось почти четыре километра, до сумерек час с небольшим. Василию Анатольевичу она обещала быть дома к трём тридцати и сама тогда думала, что приедет раньше. Впереди дорога уходила к ивам и пропадала в гладкой белой волне. Перемёт лёг поперёк колеи гладко, ни одной складки. Кобыла постояла, переступила передними ногами и взяла вправо, прочь от ив. — Куда, Дымка? Дом там. Нина подобрала вожжи. Дымка сделала два шага по колее, фыркнула. Кобыла снова повела вправо, вверх, туда, где не было дороги. Ветер тянул с северо-запада и сёк лицо сухой крупой. Нина обернулась. Опушки, из которой они выехали двадцать минут назад, уже не было видно. * * * Утром над Кузьминской дым стоял столбами, и мороз держался крещенский, под восемнадцать. Эдуард Геннадьевич позвонил в начале девятого. Го
Показать еще
В пургу геодезист заночевал под выворотнем кедра. Перед рассветом навес просел: за корнями лёг тяжёлый зверь
Опорный шест хрустнул, и на лицо Юрию Васильевичу посыпался снег. Он открыл глаза. Темно. Край лапника у выхода стал понемногу опускаться, будто на него оперлись. За корнями выдохнули. Потом заскрипел снег. Геодезист ночевал в пяти километрах от лагеря. Юрий не потянулся к фонарю. Зверь не проходил мимо. Он укладывался, тяжело, с остановками, как ложится большое тело после долгой дороги по глубокому снегу. Концы жердей, торчавшие за корневую плиту, качнулись последний раз и замерли, словно их придавили. Между ним и тем, кто дышал за корнями, были только вывернутая из земли плита старого кедра и тонкий край навеса. Неделю назад Тимур показывал здесь медвежий след. * * * Вчерашнее утро было серым и тихим. Елена Борисовна стояла у балка с кружкой и смотрела на сопки за рекой. — Прогноз на вечер, — сказала она. — Закончишь к полудню — сразу выходи. — Выйду, — ответил Юрий и поправил лямку. Ему был шестьдесят один год, шёл тридцать третий полевой сезон. Последний пункт сезона стоял на гриве
Показать еще
Пустое ведро звонко ударилось о косяк конюшни — и лежавший у дома секач сразу поднял щетину дыбом и пошёл на звук
— Глеб. Глеб, слышишь? Скребёт. Внизу, у самого порога, по жести шло что-то тяжёлое и медленное. Скрежет тянулся, обрывался и начинался снова. На гвозде в сенях тонко звякнул ковш. Потом под дверью кто-то шумно выдохнул, будто остудил горячее. Глеб сел на кровати. Дверь на кордоне была одна, обитая старой кровельной жестью ещё прежним лесником, и за ней теперь кто-то стоял. До посёлка сорок километров через перевал. Ближайший сеанс связи был в девять утра. В конюшне захрапела Сайка и ударила копытом в стену. — Шатун, поди. В сенях не стой. Он открыл железный шкаф ключом с гвоздя, достал ружьё и включил наружную лампу. Арина осталась у печи в одном валенке, второй так и не нашла. Глеб подошёл к глазку и долго ничего не говорил. — Ну? — шёпотом спросила Арина. — Кабан. Секач. Она подошла ближе, хотя её просили не подходить. Глеб молча уступил место. В жёлтом круге лампы видна была спина, бурая, со вздыбленной щетиной вдоль хребта. Хребет выпирал, как жердь под рогожей. Длинная морда опус
Показать еще
«Усыпила бы. Чего мучаешь», — сказала свекровь, глядя на исцарапанные руки невестки, а ночью сама вышла в коридор
— Ангелина, проснись. У тебя в кладовке кто-то шипит. Свекровь стояла у кровати в кофте, накинутой на ночную рубашку. Телефон в её руке светил в коридор, прямо в приоткрытую дверь кладовки. Оттуда смотрели два зелёных огня, ниже торчал клык. У порога стояло блюдце, а вокруг него на линолеуме лежали кусочки корма. Ангелина села и опустила свекрови руку с телефоном. — Не светите ей в глаза. Это Пятёрка. Она после тяжёлой травмы, боится рук. К кладовке она не пошла. Взяла Нелли Семёновну под локоть и повела на кухню вдоль противоположной стены, чтобы у кошки оставался свободный путь. Тимофей был в рейсе где-то под Омском, и в эту первую ночь квартира казалась слишком тихой. На кухне Ангелина включила подсветку вытяжки. Нелли Семёновна села на табурет и посмотрела на руки невестки. Там, где задрался рукав, тянулись полоски царапин, старые и посвежее. — Усыпила бы. Чего мучаешь. Ангелина поставила чайник. Эти слова она уже слышала. В августе, над смотровым столом. * * * Кошку принесли вечер
Показать еще
загрузка
Показать ещёПравая колонка