Пересечение параллельных

Утро пришло тихое, нежным апрельским светом расчертило окна, и Ольга вышла на крыльцо раньше всех — проверить записку. Полено лежало на месте. А записки не было. Она осмотрела крыльцо внимательнее, осмотрелась вокруг. — Всё, всё, не ищи, — остановила её за вышедшая следом Антиповна. — Забрали и прочитали. Только не та, кому ты писала. — Как это вы определили? — А так. Ты полено на другой край сдвинула? Нет. Значит, полено поднимали и там положили. А теперь гляди на крыльцо. Здесь след есть, большой да тяжёлый, не женский, да и вообще не человеческий. — Бес? — Он самый, — Антиповна вытащила из-за пазухи узелок с четверговой солью и бросила щепоть на крыльцо. — Твою записочку он перехватил и утащил, хозяйке показать. Теперь они тоже будут за тобой следить, в надежде добраться до Любушки. Так что будь внимательна вдвойне, не ходи без охраны, хотя бы Игоря с собой зови, а лучше – пса. Ольга кивнула и пошла собираться на работу. В садике день пошёл на редкость мирно, без происшествий. Лишь

Дорога в садик показалась Ольге длиннее обычного. Наговор с порога был снят, двор выметен, полынная метла ушла обратно в загашник до следующего раза, а вот лицо из чаши всё ещё стояло перед глазами — иссохшее, резкое, с огромными чёрными зрачками. Тётка Любы. И что ей все-таки было надо? Где ее найти, чтобы рассказать все про племянницу? Может на этом все бы и успокоилось. У магазина, у самого крыльца, возилась с санками старушка — баба Лида, соседка живущая на другом краю деревни. Увидев Ольгу, она выпрямилась, придержала спину и заговорила сразу, без приветствия, как говорят о том, что наболело: — Ой, голубушка, ты вчерась домой по темну возвращалась? — По темну. А что? — Так я и думала. Ты, значится, вчера мимо оврага шла — я видала из окошка, что кто-то идет. А за оврагом-то машина стояла, в роще, на неезженой колее встала. Серая, вся в грязи. И огонёк в ней горел, маленький такой, будто трубку курит кто. Я Демьяну говорила: пойди посмотри, авось сломалась где, помочь надо. А Демья

– Хозяюшка, – потряс засыпающую Ольгу за плечо Тимофей, – рано спать собралась, тут у твоего крыльца ночная гостья ходила. Живая. Двуногая. Ворожила чего–то. Ольга села на кровати, не разобрав толком, спит ещё или уже проснулась. Домовой сидел на краешке одеяла, свесив маленькие сапожки, и был он серьёзен, как налоговый инспектор в самом разгаре проверки, а глаза его горели в темноте двумя угольками. – Какая ещё гостья? – хрипло переспросила Ольга, щурясь на ночник. – Мало ли по деревне ночью кто ходит. Оглавление – Так эта к нашему крыльцу ходила, а не по деревне, – принялся домовой загибать пальцы. – Через забор перелезла, не через калитку. Калитка–то у нас заперта. Осмотрелась, в окошки глядела, аж нос к стеклу прижимала. Потом в сарай шастала. В баню не сунулась – там бы банник её паром и огрел сразу. Но она осеклась, словно учуяла, аж охнула, слышал я. А после достала из кармана свёрточек, поворожила чего–то тихонько, и стала по крыльцу да по дорожке сыпать. Землю, что ли, с

Сумерки опустилась на деревню тихо, будто бы хотели укрыть и сохранить то хрупкое равновесие, что установилось в деревне и продержалось до самого вечера. В доме пахло печёным хлебом, сушёными травами и свежей мятой. Антиповна принесла с собой замороженные заготовки и теперь дом благоухал особым запахом уюта старого дома, где выросло не одно поколение. Игорь и Катя тоже были здесь, сидели на кухне, а между ними дымились чашки с травяным чаем с той самой замороженной мятой. Катя, тихонько рисовала что-то цветными карандашами на альбомном листе. Издалека Ольга рассмотрела кривые домики и большую луну с глазами. — А это банник, — пояснила она, тыкая пальцем в тёмное пятно у «двери». — Он ночью по дому ходит, проверяет, всё ли закрыто. Игорь улыбнулся, а Ольгу посетила тревога неясного происхождения. – Катя, ты его сама видела где-то? – осторожно спросила она. - Конечно, - весело отозвалась девочка, - и там дома видела, и здесь видела. Тут он больше и страшнее. Наверное, здесь он просто уже

Ольга посидела ещё немного на крыльце, вдыхая прохладу утра. Воздух был чистым, весенним, но в груди всё равно ощущался холод – будто ночь не ушла до конца, а притаилась где‑то за сараем, выжидая. Тимоха тихо сопел у порога, но она его почти не замечала. – Ладно, – пробормотала она себе под нос, поднимаясь и плотнее запахивая шаль. – Понедельник. Работа сама себя не сделает. А может… - Тимоха, пойдешь вместо меня на работу? Но так, чтобы подмены никто не заметил. Сможешь? – Да ты что, хозяюшко, я к этим маленьким иродам ни ногой. Вот чо хошь проси, но только не это. Не смогу я на такое пойтить. Да я вообще за огород выйти не могу, - ухватился он за спасительную соломинку. – Да ладно тебе отнекиваться, пошутила я. Конечно тебе с детьми не справиться… Там бес посильнее нужен. – Я сильный, хозяюшко, токма дитев боюсь. Они знаешь какие чудики? Хуже бесенят. Ольга рассмеялась, потрепала его лохматую макушку и пошла собираться на работу. В доме Антиповна уже гремела посудой, накрывая на стол

Ноябрь у славян был переходным месяцем – порой, когда осень окончательно сдавала позиции зиме. Его называли Грудень (от «груд» – застывших комьев земли), Бездорожник, Листогной, Снеговей. Природа затихала, поля пустели, скот переводили в зимние стойла, а люди всё больше времени проводили в доме, у печи. В эту пору отмечали праздники, связанные с почитанием богов, духов предков и сменой сезонов, а также с хозяйственными циклами. Обряды ноября были не просто «магическими действиями», а органичной частью подготовки к суровой зиме: они закрепляли реальные дела словами, придавая им смысл и силу традиции. 12 ноября – Синичкин день и праздник псовых охотников 12 ноября в народной традиции соединялись сразу два пласта смыслов: хозяйственно-охотничий и природный. Праздник псовых охотников. В этот день охотники старались затравить хотя бы одного зайца – считалось, что это сохранит удачу на весь год. Ритуалы были связаны с верой в покровительство лесных и охотничьих духов, от которых зависел успе

Дед Игнат уверенно вёл всех по узкой тропинке, и вскоре перед ними вырос дом Ольги – тёплый, но пустой и тревожный. Не спал банник, стоял на стороже, не спал домовой, ждал вестей, но не гостей. Но дверь скрипнула, впуская людей внутрь, и сразу стало ясно: здесь, за стенами, тьма не имеет никакой власти. Антиповна, не теряя времени, тут же принялась хозяйничать: сняла с полки глиняный чайник, высыпала туда смесь трав – зверобой, чабрец, мяту, кружево рябины, щепоть дым–травы и ещё что–то своё, тайное, что знала только она. Огонь в печи послушно вспыхнул, будто обрадовался, что в доме снова много людей. – Садитесь, садитесь, – ворчала она, расставляя чашки. – Чай сейчас будет такой, что все тревоги из головы и из сердца исчезнут. А обсуждать случившееся будем потом, с трезвым сердцем и твердой памятью. Все послушно расселись за столом. Любовь Викторовна, бледная и дрожащая, опустилась на лавку и тут же прижалась к плечу незнакомца, словно только в его присутствии могла позволить себе быт

В избе Акулины снова пахло полынью и зверобоем. Кирилл сидел у печи, перебирая в руках остатки травы, и всё ещё чувствовал, как в пальцах гудит чужая, выметенная злоба. Акулина молча развешивала мокрые тряпки, а Филимон лежал на лавке, уткнувшись лицом в подушку, и время от времени глухо матерился. Мрак сидел на подоконнике, хвост свешивался вниз и чуть подёргивался. – Р–р–рыба снова клюнула на червя, – повторил он вдруг. – И чер–р–рвя теперь сытая. Кирилл поднял голову. – Ты про ламию? Кот медленно повернул к нему морду. Глаза вспыхнули алым. – Я чувствую, как капище дышит. Не просто дышит – жр–р–рёт. И жр–р–рёт уже не страх. Жр–р–рёт души. Акулина остановилась. Руки замерли на бельевой верёвке. – Сколько? – Тр–р–ри. Свежие. Ещё тёплые. И одна… – Мрак прищурился, будто прислушиваясь к чему–то очень далёкому. – Одна уже не человек. Она взяла тело. И силу. И теперь она голодная. Филимон сел так резко, что лавка скрипнула. – Девушка? – Бывшая девушка, – поправил кот. – Теперь там сидит т

Ноябрь в славянской традиции — месяц пограничный. Дни всё короче, ночи длиннее, земля уже почти заснула, а небо становится низким и тяжёлым. В это время, по старым поверьям, граница между миром живых и миром иным истончается сильнее, чем в любое другое осеннее время. Нечисть, которая летом сидела по своим углам и норам, начинает активно разгуливать. В этнографических записях XIX — начала XX века (особенно у Максимова, Зеленина, Лепкиевской) ноябрь часто называют «месяцем бродячей нечисти». После Покрова (14 октября) и до начала настоящих морозов считалось, что лешие ещё не ушли в свою зимнюю спячку, домовые становятся особенно требовательными и раздражительными, а кикиморы и другие домашние духи чувствуют себя вольготнее. Одно из самых устойчивых поверий гласит: в ноябре нельзя свистеть на улице после захода солнца. Свист «зазывает» лешего или «гулящую» нечисть. Особенно опасным считался свист на перекрёстках и возле кладбищ. В некоторых губерниях говорили, что свистом можно «вызвать»

Влада стояла у окна своей квартиры и смотрела, как осенний ветер гоняет по двору жёлтые листья. За спиной тихо шуршал кот, который уже третий раз за вечер пытался стащить с подоконника сушёную полынь. Домовушка, сидевшая на шкафу, неодобрительно цокала языком, но вмешиваться не спешила — ей было интереснее наблюдать. — Ну что, ведьма, надумала? — голос Никиты раздался из кухни. Влада не сразу ответила. Она всё ещё чувствовала те тёмные потоки, которые увидела в Растессе. Они не исчезли. Наоборот — будто стали глубже, спрятались под землю и теперь ждали. — Надумала, — наконец сказала она. — Не поеду. Пока. Никита появился в дверном проёме с кружкой чая. Высокий, чуть сутулый, чуть прищурив глаза, в которых иногда мелькало что-то очень загадочное. — Я и не ждал другого ответа, — спокойно кивнул он. — Только скажи честно: ты боишься деревни или боишься того, что там под землёй? Влада молчала. Она и сама пока не знала точного ответа. Телефон завибрировал. Марина. — Приезжай. Срочно. У меня