Георгий Сапожников

В советских военных училищах выпуск был не просто датой в приказе. Это был ритуал перехода, после которого вчерашний курсант становился лейтенантом, а вместе с погонами получал право на собственную, пусть и полулегальную, традицию прощания. Традиции эти были разными: где-то трогательными, где-то абсурдными, а иногда — откровенно хулиганскими. Но именно в них, как в кривом зеркале, отражался дух училища, его характер и та самая «курсантская солидарность», о которой потом вспоминают всю жизнь. Самая известная, пожалуй, ленинградская. Выпускники Военно-морского инженерного училища имени Ф. Э. Дзержинского, располагавшегося в Адмиралтействе, в ночь перед выпуском отправлялись к Медному всаднику. Цель была узкой, но благородной: надраить до ослепительного блеска пастой ГОИ или асидолом причинные места коня Петра I. Делалось это не из вандализма, а из своеобразного чувства прекрасного: «пусть знают все — в рядах защитников Отечества пополнение». Традиция была настолько живучей, что однажды

Служил я в восемьдесят четвёртом году в славном городе Выборге. Место службы — Комендатура ВОСО на железнодорожной станции. Романтика: перевозка войск и щебня в интересах МО. В патруль к нам заступали офицеры разного калибра, в том числе из прокуратуры. И вот среди них был лейтенант Сергей — двухгодичник, юрист по образованию, родом из Москвы. Мы с моим товарищем Андреем Синилиным , то же восовцем, с которым дружили, часто проводили с Сергеем свободное время. И вот в один прекрасный день Сергей подходит ко мне и говорит: — Слушай, будь свидетелем на моей свадьбе. Я аж поперхнулся чаем в столовой: — Какая свадьба? Мы же в Выборге. — А свадьба в Москве, — невозмутимо отвечает Сергей. — Невеста плачет, ждёт меня. Надо ехать. — Ну я же в Выборге... — начал было я. — Ничего страшного, — перебил он. — Поезд «Хельсинки — Москва» идёт через нас. Поехали на выходные, благо бронь на поезд у нас была. Я человек простой. Раз надо — значит надо. В пятницу вечером мы сели в поезд, идущий из Хельси

Если вы спросите меня, что такое настоящий армейский «ступор», я отвечу не задумываясь: это когда ты, лейтенант с трехмесячным стажем, стоишь на товарном дворе станции Выборг в 1983 году, а к тебе подъезжает УАЗик, из которого выходит не просто «шишка», а Начальник службы ВОСО Ленинградского военного округа, генерал-майор Руденко. Собственной персоной. До этого момента я считал, что моя жизнь удалась. Меня, зеленого выпускника училища, майор Симанков (военный комендант жд станции) отправил на товарный двор контролировать погрузку подразделений 30-го гвардейского корпуса. Учения — дело серьезное, перегруппировка войск, все бегают, платформы подают, маневровый локомотив туда-сюда снует, как заведенный. Я тоже помогаю, показываю, как крепить технику по Наставлению по перевозке войск, гордый такой, в новом зимнем бушлате, Красота. И тут — УАЗ. Думаю: «Ну, наверное, какой-нибудь полковник из штаба корпуса приехал, сейчас покиваю ему». Выходит генерал. Я смотрю на погоны — одна большая

В Ленинграде в районе Купчино, в деревенском доме жил Семён Маркович — человек, который всю жизнь хотел большую охотничью собаку. Чтобы лапы как брёвна, грудь как бочка, взгляд как у Льва Толстого на пенсии. Судьба же выдала ему таксу Гришу. Гриша весил меньше, чем блокадная пайка хлеба, в профиль напоминал сосиску, забытую в авоське за окном, и обладал единственным стратегическим преимуществом — исключительной наглостью. К декабрю сорок первого в доме осталось четыре семьи, двенадцать человек и один Гриша. Хлеба — на два дня, крупы — на донышке, надежды — ещё меньше. Люди сидели у буржуйки и молчали. Гриша сидел рядом и тоже молчал, но с видом человека, у которого есть план. Точнее, собаки, у которой есть план. План был прост: выжить. И, по возможности, выжить остальных — потому что если все умрут, кто будет чесать за ухом? В одно утро Гриша выскользнул за дверь и исчез. Семён Маркович решил, что таксу съели соседи. Соседи решили, что таксу съел Семён Маркович. Обе версии были ос

В Ленинграде существовала своя, особая религия — культ Ординара. Это сейчас питерцы смотрят в смартфоны и ужасаются отметке «+150 см», а в семидесятых-восьмидесятых мы жили по радиосводкам. Каждое утро, после прогноза погоды, диктор с торжественностью, подобающей разве что сообщению о запуске спутника, произносил: «Уровень воды в Неве...». И называл цифру. Для нас, курсантов, эта цифра была не просто метеорологией. Это был термометр тревоги. 1.60 над ординаром — это, в принципе, нормально. Вода плещется у набережных, ветер сдувает шапки, но жизнь идет своим чередом. А вот если цифра начинала ползти к 1.90, в воздухе появлялось электричество. Это было не наводнение, это была генеральная репетиция Апокалипсиса. В такие дни в училище просыпался главный демиург — полковник Гальянов, наш заместитель по политчасти. Человек-легенда, человек-застежка. Он всегда находился на острие события. Если ветер дул в сторону Финского залива, закупоривая Неву, Гальянов надевал свою папаху (чтобы даже ст

Когда я, курсант Училища железнодорожных войск и военных сообщений имени М. Фрунзе, выпускник 1982 года, впервые задумался о том, где именно стоит наше училище, я ещё не знал, что за привычными фасадами на набережной реки Мойки скрывается целая эпоха. Тогда, в начале восьмидесятых, для нас это был просто адрес — набережная Мойки, 96, угол улицы Декабристов. Мы бегали по этим коридорам, сидели в аудиториях, ходили в столовую и госпиталь, и мало кто из нас всерьёз интересовался, что здесь было раньше. А ведь под нашими ногами, в буквальном смысле, лежала история двух столетий. Оказалось, что история этого места восходит к 1740-м годам, когда здесь стоял дворец графа П. И. Шувалова — одного из влиятельнейших вельмож елизаветинской эпохи. Первоначальный автор проекта так и остался неизвестным, но сам факт говорит о многом: место на Мойке было престижным задолго до того, как здесь появились военные. Подлинный облик комплекса сложился в 1806—1827 годах, когда здания перестраивались и расши

Ленинград, 1973 год. Набережная Мойки, 96. Если вы думаете, что это просто адрес, то вы глубоко заблуждаетесь. Это была точка геополитического напряжения, сравнимая разве что с Берлином. Здесь, в старинном здании рядом с Юсуповским дворцом, располагалось Училище железнодорожных войск и военных сообщений (ЖДВ и ВОСО). И здесь же, на этой священной земле, кипели такие шекспировские страсти, что Отелло нервно курил бы в сторонке. Как известно, в любом военном организме есть свои «аристократы» и свои «плебеи». Первый факультет — «путейцы» — смотрели на мир свысока. Они ведь строили, они двигали стальные магистрали! Третий факультет — «восовцы» — по их мнению, занимались какой-то канцелярской магией и логистикой. Восовцы, в свою очередь, считали путейцев туповатыми гигантами с кувалдой вместо мозгов и постоянно подкалывали их в переходах. Вечер был томным. Курсанты только что отужинали в столовой. Рота путейцев, сытых и довольных, строем возвращалась в казарму. Их путь лежал мимо старинног

Материал взят из открытых источников, все изображения сгенерированы ИИ Временно перегрузочный район (ВПР) через реку — это не просто «мост», а сложный логистический комплекс, который разворачивают, когда основной мост или железнодорожная ветка разрушены, а войскам нужно срочно перебросить силы и грузы на другой берег. Работает это по принципу «перевалки»: грузы и техника доезжают до реки по одному виду транспорта, пересекают водную преграду (паромом, понтоном или ледовой переправой) и продолжают путь на другом берегу уже другим транспортом. Если мост через реку уничтожен, движение поездов останавливается. Чтобы не терять темп наступления, командование создает ВПР вблизи разрушенного участка . 3. Погрузка и движение дальше: На противоположном берегу технику и грузы снова грузят в железнодорожные составы (или колонны автомобилей), которые ждут на станции после реки, и они следуют дальше к месту назначения . Если ВПР еще не развернут или река небольшая, войска используют штатные сред

Мне было лет десять, когда отец начал служить в Ленинградском высшем военном училище железнодорожных войск и военных сообщений имени М.В. Фрунзе. Вскоре нас, детей офицеров, отправили в летний лагерь под Лугой — туда же, где проходили практику курсанты. И именно там я впервые увидел начальника училища, генерал-майора Павла Михайловича Байдакова. Он появился на плацу, как гром среди ясного неба: невысокий, но какой-то очень плотный, с взглядом, который, как потом писали в мемуарах, «видел насквозь». Мне тогда показалось, что он видит даже мои мысли — а мысли у меня были исключительно о том, как бы стащить у повара лишнюю котлету. Генерал прошёл мимо строя курсантов, и я впервые услышал его знаменитую фразу, которую потом повторял весь лагерь: «У него есть название — курсант!» Это он отчитывал молодую преподавательницу английского, которая имела неосторожность обратиться к бойцу «Володя». Бедная женщина, наверное, до сих пор вспоминает, как генерал отрезал: «Не Володя, а курсант! И не п

Статья не рекомендуются туристам …Было это в бытность мою курсантом Училища ЖДВ и ВОСО на Мойке, 96. Место намоленное, историческое. Только вот окна наших учебных классов выходили не на просторы Родины, а на ту самую Мойку, где воды её катили свои волны мимо Исаакия. И, как вы понимаете, учиться нам это ничуть не мешало. Наоборот, способствовало, так сказать, стратегическому созерцанию. Надо вам сказать, что во главе нашего военно-железнодорожного дела стояли два столпа — Кафедра ВЭЖТ и Кафедра ВОСО. Командовали ими, соответственно, полковник Краснов и полковник Павлов. Личности легендарные, но друг от друга далёкие, как Москва и Санкт-Петербург. Однако нас, курсантов, это волновало мало. Нас больше интересовал вид из окна во время самоподготовки. Сидишь, бывало, над конспектом по «Организации движения поездов», в голове — сплошной график движения, а за окном — красота неимоверная: Исакий в дымке, вода блестит. И такая тоска по морю, по приключениям берёт, что хоть караул кричи. Но мы