Елена Северская

У Зоиного берега ещё днём оторвало нижнюю доску от сходни. Я посадила Галину в лодку и повезла к старому причалу под ивами. Там можно было сойти, не замочив ног. Галина берегла колени, после дороги едва поднялась в лодку, а ночевать на нашем берегу не захотела. Взрослая дочь ждала её с утра. Я тоже хотела успеть до темноты: в шестьдесят девять лет уже не так ловко управляюсь с вёслами, как прежде. Вода стояла тихая, только у носа расходились круги. Небо потемнело, но старый настил ещё хорошо различался между ивами. — А Зоя-то вышла, — сказала Галина и поправила узел с бельём на коленях. — Вон стоит. Я ей велела не ходить к воде, а она всё равно пришла. На краю настила стояла женщина. Ни фонаря, ни корзины. Тёмная фигура в платке и длинной кофте. Издалека можно было принять её за Зою: дочь была похожа на мать, только крепче и выше. Я окликнула её, чтобы отошла от края. Она не ответила. — Не слышит, что ли? — удивилась Галина. — Зоя! Я подвела лодку боком. Фигура подняла правую руку, сло

Елена обещала не трогать яблоки до моего приезда, но, когда я открыла калитку, возле сарая уже стояли две полные корзины. Сестра сидела на перевёрнутом ящике и перебирала плоды. Хорошие складывала в одну сторону, потемневшие — в другую. — Мы же договорились вместе разбирать, — сказала я, опуская мешки на траву. — А ты посмотри, что с ними делается. До завтра половина пропадёт. Я приехала в старый сад после пяти лет запустения. Дом давно стоял пустой, а яблони всё ещё плодоносили. Мы с сестрой решили собрать урожай, продать часть яблок, а на вырученные деньги починить крышу. Зимой я собиралась перебраться сюда насовсем. Елена жила неподалёку и обещала помочь. Вдвоём мы управились бы за несколько дней. Стояла середина сентября. Утро выдалось тёплое, даже душное. Земля после ночного дождя ещё не просохла. Я подошла к ближайшей яблоне и сразу увидела то, из-за чего сестра нарушила договорённость. Среди зелёных ветвей одна была почти чёрной. На ней висели крупные, совершенно спелые яблоки.

Я уже сняла с чана последнюю крышку, когда Эмма попросила проверить, не осталась ли на дне соль. Хотелось поскорее закончить: варницу закрывали на зиму, а я обещала довести напарницу домой засветло. Наклонилась над пустым чаном, провела ладонью по дну — и почувствовала запах свежего человеческого пота. Как от рубахи, снятой сразу после тяжёлой работы. Я сама пропотела за день насквозь, но запах шёл не от меня. Отступила, снова наклонилась. Словно кто-то только что стоял внутри по грудь в рассоле. — Подойди сюда, — позвала я. Эмма подошла, опираясь на стол. Полные вёдра ей давались всё тяжелее. Вчера я помогла ей вынести мешки с солью, а сегодня взяла на себя последнюю сверку. После этого она собиралась больше не приходить сюда без меня. Старый промысел давно держался на двух женщинах, хотя когда-то в варнице работала целая смена. Эмма потянула носом и обернулась к задней двери. — Работник спрятался погреться. Ты видела, как дверь ходила? — Никого здесь не было. Она подняла с пола корот

Валерия приставила лестницу к чердачному люку, а я придержала её снизу. Нам оставалось проверить крышу изнутри, замазать щели у окна и закрыть дом до весны. Хозяйка умерла в конце лета, дочь жила в соседней деревне, и пустая изба стояла уже второй месяц. — Светлана, погляди, что тут положили, — позвала Валерия. Поперёк чердачного люка лежало деревянное коромысло. Старое, потемневшее, с гладкими выемками под плечи и двумя железными крючками на концах. Я сразу вспомнила, как незадолго до смерти Евгения, хозяйка дома, остановила меня возле калитки. — Если со мной что случится, не торопитесь дом наглухо закрывать. Особенно печь. Тогда я рассердилась. Сказала, что рано ей такие разговоры заводить. Евгения не стала спорить, только попросила не забыть. Теперь мы собирались сделать именно то, от чего она предостерегала. — Наверное, Людмила приезжала, — сказала я. — У неё ведь свой ключ. — Могла бы и нам сказать. Валерия осторожно сняла коромысло. Под ним лежал сложенный мешок. На чердаке почти

Я сушила новую партию простых чаш, когда обнаружила, что три из них разбиты. Ещё вечером они стояли на доске под навесом, а утром валялись на сырой земле. Одна раскололась пополам, две другие были раздавлены так, словно на них наступили. До субботнего базара оставалось два дня. Я рассчитывала отвезти туда всю партию, а теперь придётся заново лепить недостающие чаши. Наклонилась собрать черепки и увидела возле навеса вмятины босых ног. Ночью прошёл дождь, земля хорошо размокла. Следы получились глубокие, отчётливые. Видно было и пятку, и каждый палец. Они начинались возле калитки, шли к навесу, а потом обрывались посреди двора. Я прошла вдоль них, стараясь не наступить. Человек, который оставил эти следы, будто дошёл до разбитых чаш, постоял и исчез. — Марина! — позвала я ученицу. — Поди сюда. Марина пришла с ведром воды. Ей было за тридцать, гончарному делу она училась второй год. Руки у неё уже стали послушными, особенно хорошо выходили небольшие кувшины. А вот с терпением было хуже:

Кованый гвоздь вылетел из стены и ударился о половицу так сильно, что я отскочила к двери. Следом из отверстия посыпалась сырая земля. Не пыль, не труха, а тёмные тяжёлые комки, будто кто-то только что набрал их из мокрой грядки. Я стояла с рабочей курткой покойного брата в руках. Хотела повесить её возле входа, где Роман всегда оставлял свою одежду после работы. С похорон прошла неделя. Сил убрать его вещи подальше у меня не находилось, а держать всё на стуле тоже было нельзя. Куртка пахла старым мылом, древесиной и немного дымом. Я решила просушить её, потом выстирать и сложить в сундук. Гвоздь держался в стене столько лет, что я даже не помнила, когда брат его вбил. Я положила куртку на лавку, подняла гвоздь. Тяжёлый, кованый, с широкой неровной шляпкой. На одном боку железа виднелась глубокая зарубка. Стена выглядела крепкой. Я постучала по ней костяшками пальцев, потом отодвинула лавку и заглянула в отверстие. Там было темно и сыро. К вечеру пришёл Тимофей, братов сосед. Старик да

Весной мосток через речку просел как раз там, где я осенью подложила новую доску. Тогда надо было срочно открыть проход к дальним огородам, и я решила обойтись временной починкой. Старую опору подперла, настил выровняла, а до настоящего ремонта руки так и не дошли. Теперь снег сошёл, вода поднялась, и моя осенняя работа показала себя. Доска выгнулась, один край торчал выше остальных. Если наступить не глядя, можно было провалиться ногой между плахами. Я принесла инструмент с утра. Следом пришла Любовь, моя прежняя напарница. Восемь лет она жила в другой деревне, а перед самым ледоходом вернулась. Когда-то мы с ней вместе перекрывали крыши, ставили заборы, чинили полы. Я уже привыкла работать одна, но она сама предложила помощь. — Неужели вдвоём до обеда не управимся? — спросила Любовь. — Если опоры целые, управимся. Мне шёл шестьдесят четвёртый год. Тяжёлые брёвна я давно старалась не поднимать, зато с настилом ещё могла справиться. Мы сняли первую перекошенную доску. Под ней открылась

Я переворачивала зерно перед общей сушкой, когда из глубины насыпи донёсся негромкий мужской голос. Сперва я решила, что кто-то разговаривает за стеной. В старой сушильне всё слышно: стук колёс на дороге, голоса со двора, даже как вода падает из желоба. Но человек не разговаривал. Он считал. — Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять. Я опустила деревянную лопату и прислушалась. Голос был спокойный, ровный, будто человек сидел над работой и называл одну цифру за другой. — Ирина, выйди-ка во двор. Посмотри, кто там. Работница оставила мешок, который собиралась развязать, и пошла к двери. Мне пятьдесят два года, и я давно привыкла сама отвечать за хозяйство. После дождливого лета зерно досталось тяжёлое. Если не просушить как следует, половина урожая до весны не доживёт. Наутро к нашей сушильне должны были привезти ещё несколько возов. Поэтому я и торопилась освободить место. Ирина вернулась, потирая замёрзшие руки. — Никого. За стеной пусто. — А возле старого лаза смотрела? — Там кусты по

У ворот рынка меня ждал тюк холста, а Полины нигде не было. Мы договорились, что после торговли она заберёт остатки товара, а я запру наш ящик под прилавком. Полина ушла раньше, обещала вернуться с верёвкой и помочь донести тюк до дома. Теперь пришлось тащить его обратно одной. Мне шёл шестьдесят четвёртый год. Я ещё могла поднять тяжёлую корзину, но после целого дня на ногах лишний раз ходить через рынок совсем не хотелось. Особенно из-за чужой забывчивости. Я поставила тюк на землю, поправила платок и оглянулась. Вдоль забора никого. Последние телеги уехали, калитка со стороны дороги уже была прикрыта. Солнце опускалось за крыши, и под навесами лежали длинные тени. Наш прилавок стоял посередине крытого ряда. Хорошее место, сухое, просторное. Я торговала здесь больше тридцати лет и берегла его так, будто сама доски настилала. Только подошла к своему месту, как за спиной застучали шаги. Сначала один человек прошёл от дальнего конца ряда. Потом другой, быстрее. Следом будто двое зашарка

Я вытащила из сундука последнюю простыню, встряхнула её и положила на стол. Бельё у сестры хранилось хорошее, крепкое, хоть и пожелтело на сгибах. Софья просила отдать ей несколько простыней и полотенец. У неё дома после осенних дождей прохудилась крыша, часть постелей промокла, а новое бельё покупать было не на что. — Это ещё Дарья сама ткала, — сказала я, расправляя край. В тот же миг деревянный рубель, лежавший на лавке, глухо стукнул. Я обернулась. Рубель не упал, не сдвинулся. Лежал насечками вверх, как я его оставила. — Слышала? — спросила Софья. — Сучок внутри ходит. Дерево старое, рассохлось. Я взяла рубель и осмотрела. У рукоятки действительно темнел большой сучок. Если нажать пальцем, он чуть подавался внутрь. Должно быть, от него и стук. Софья протянула руку. — Дай посмотрю. — Потом. Сначала бельё переберём, пока светло. Дом Дарьи стоял пустым третий год. После её смерти мы всё собирались разобрать оставшееся хозяйство, но каждый раз находилась причина отложить. Теперь понад