Самоучитель по психологии для 50+

Кресло попало ко мне без ножки и почти без спинки. Лёша внёс его в мастерскую на плече, поставил на три уцелевшие ноги и придержал, чтобы оно не завалилось. Я сразу узнала подлокотники. Правый был сильно протёрт в одном месте, там, куда когда-то ставили кружку с чаем и вечно забывали её убрать. «Это для дачи, мам, – сказал сын. – Ольга хочет, чтобы на веранде стояло что-то живое, а не пластик». Я кивнула и ничего не спросила. Хотя могла бы. Кресло было из нашей старой квартиры. Его забрал Аркадий, когда уходил, вместе с проигрывателем и двумя коробками книг, и я думала, что оно давно сгнило где-нибудь в гараже. Свою мастерскую я обосновала в бывшей детской. Много лет я перетягиваю чужие стулья, диваны, банкетки, и комната пропахла клеем, пылью и неизменным кофе. Верстак стоит у окна, под ним лежат рулоны ткани, и каждый раз, когда кто-то заходит, приходится через них переступать. Лёша переступил неловко, задел рулон, извинился. Потом сел на табурет и долго смотрел, как я снимаю скобы

Шов я заметила сама, ещё дома, когда застёгивала платье перед зеркалом в прихожей. На левом боку строчка ушла на миллиметр вбок, и я решила, что под светом ресторанных ламп никто ничего не разглядит. Платье было вишнёвое, с запахом и широким поясом из вискозы, эту ткань я берегла для особого случая. Кроила я его на обеденном столе, сдвинув к стене вазу и сахарницу, а шила три вечера подряд после работы. В ателье я перешиваю чужие брюки и меняю молнии на куртках, так что на своё шитье остаются только вечера и выходные. Юбилей был у Лилии Аркадьевны, моей бывшей соседки по подъезду. Ей исполнялось семьдесят, и она собрала в кафе человек тридцать: родню, коллег с прежней работы, нас, бывших соседей. Римму я знала давно, но не близко. Мы пересекались у Лилии Аркадьевны на днях рождения, здоровались, иногда обсуждали всякую ерунду. Она всегда приходила в чём-то строгом и дорогом, с тонкой цепочкой на шее, и вечно держала сумочку у себя на коленях. В тот вечер она подошла ко мне у стола с

Вероника всю жизнь ходила в одной и той же серой кофте, и я знала эту кофту дольше, чем её мужа. Вязаная, с деревянными пуговицами, растянутая на локтях, как будто в ней рыли окопы. Я была уверена, что Юрий терпит эту кофту из вежливости. Двенадцать лет уже терпит. Мы дружим с Вероникой с первого класса. Сидели сперва за одной партой, потом за одним столом в институтской столовой, потом на одной кухне, когда от неё ушёл первый муж и оставил ей долг за телевизор. Я знаю, как она режет хлеб, как сморкается и как молчит, когда обижена. Молчит она больше на кухне, а хлеб в это время режет тонко, почти прозрачно. Красавицей Вероника не была никогда. И это не я придумала, это ей говорили вс, кому ни лень. Мама её говорила, учительница физкультуры говорила, свекровь от первого брака говорила так часто, что, по-моему, это была её единственная тема для бесед. Рост у Вероники метр шестьдесят, вес она не называет даже врачу, волосы короткие, с проседью, которую она не закрашивает. Нос, как она

Диван у Глеба был слишком мягкий, и я провалилась в него, как в сугроб. Сын сам сварил борщ, с фасолью, по моему рецепту, только свёклы положил многовато, но я не стала ничего говорить, хотя очень хотелось. Проснулась я от его смеха на кухне. Дверь была прикрыта не до конца. Глеб говорил по телефону громко, как говорят люди, когда уверены, что их никто не слышит. Я лежала под пледом и не шевелилась, потому что в моём возрасте вставать с такого дивана рывком не выйдет. «Да у меня их три, Серёг. Три, говорю. И каждая думает, что она главная». Я открыла глаза. «Лиде вчера телевизор отвёз, большой, она теперь сериалы смотрит и мне звонит, пересказывает. Вера по пятницам, это святое. А Нонна ревнует, представляешь? Говорит, ты к Лидке чаще ездишь. В её-то годы!» На том конце что-то сказали, и Глеб заливисто захохотал. «Нет, мать не знает. И не надо ей. Она еще расстроится». Вот тут я и села. В три приёма, правда, но села. Растила я его одна, это все знают. Анатолий ушёл, когда Глебу было

Стрижка у неё короткая, почти под машинку, затылок голый. Брови густые, не выщипанные, сходятся над переносицей. Губы обветренные, потому что помаду она в руки не берёт, а гигиеническую, видно, тоже. Сапоги резиновые, зелёные, с жёлтой полосой по краю, мужские, сорок первого размера. Я спросила как-то, зачем ей такие большие. «Носок шерстяной влезает», —сказала она и пошла дальше. Вот так мы и живём уже третий месяц. Лёва привёз её в мае, в аккурат к посадке. Я естественно, ждала другую. Он полгода по телефону рассказывал про какую-то Ульяну, которая в конторе при элеваторе считает зерно, и я рисовала себе девочку в светлой блузке, с маникюром, которая будет морщиться от навоза и просить подать ей вай фай. Морщиться пришлось мне. Из машины вылезла длинная, сутулая девица, в штанах с карманами на коленях, пожала мне руку, как мужик, и первым делом спросила, где у нас тут компостная яма. Я тогда улыбнулась и показала. А вечером, когда Лёва вышел покурить к калитке, сказала ему тихо:

Банка крыжовенного варенья стояла на верхней полке кладовки, и на крышке кто-то вывел шариковой ручкой: «Не открывать, для гостей!». Я нашла её в первый же день, когда разбирала дом, купленный за деньги, которые копила, как я думала тогда, совсем на другую жизнь. А копила я долго. Целых пять лет. До этого были словари. В нашем городе, которого нет ни на одной карте для туристов, английский преподавала учительница географии, потому что больше было некому. Я брала у неё растрёпанный учебник, переписывала слова в тетрадь и вешала листки над кроватью. Так я учила язык. Турецкий я начала осваивать позже, вместе с сериалами и с первой работой. На заводе, где делали пластиковую тару для местных молочников, появились партнёры из Измира, а переводчика у хозяина не было. «Ты понимаешь, что они говорят?»— спросил он меня однажды, когда я принесла в переговорную чай. «Понимаю. Они говорят, что ваша цена смешная и надо соглашаться быстрее, пока вы не передумали». Хозяина звали Рашид Каримович. Он

Ключ в замке он теперь поворачивал всегда дважды, хотя замок легко открывается с одного оборота. Я услышала этот двойной щелчок из комнаты, где поправляла свое синее платье, и успела подумать, что вот теперь мы точно опоздаем. «Нелли! И куда это ты собралась, позволь спросить?» Аркадий стоял в прихожей, так и не сняв ботинок. Серый пиджак, кепка в руке. Он смотрел на меня, как смотрят на чужую машину, без спроса припаркованную у своего подъезда. «Ужин где? Я с работы пришёл, уставший как собака, а ты расфуфырилась, понимаешь, как на парад. В холодильнике вчерашний суп, даже не разогрето ничего». Я не ответила сразу. Пуговица наконец проскочила в петлю, и я опустила руки. «Аркаша, разуйся сначала. Пол помыт». Он посмотрел вниз, на свои ботинки, на коврик, на мои туфли, которые я выставила у двери ещё днём. Потом сел на банкетку и начал развязывать шнурки. Медленно, с силой, как будто узлы ему кто-то назло затянул. И правильно, пусть пока посидит. Суп и правда был вчерашний. Гороховый

Ключ вошёл в скважину до упора и не повернулся. Я подёргала его, вынула, посмотрела на бородку, будто она могла за ночь стереться, и вставила снова. За дверью играло радио. Я узнала голос ведущего, Лев всегда включал по утрам эту радиостанцию, потому что там между песнями читали прогноз пробок. Пакет с мандаринами оттягивал руку, и я поставила его на коврик. Коврик был новый, серый, с резиновыми краями. Наш был бордовый, я его сама покупала на рынке у метро, и Лев ругался, что он дешманский и оставляет следы краски на ботинках. Значит, поменял замок. Я постояла ещё немного, послушала, как на кухне шипит сковородка, и спустилась вниз пешком. Звонить не стала. После такого звонить первой казалось мне унижением, а унижаться я не привыкла. Тогда я ещё верила, что любовь прощает всё, если правильно подождать. Лев и я прожили вместе одиннадцать лет. Он чинит лифты, а я реставрирую мебель, у меня мастерская в полуподвале на соседней улице, бывшая котельная с низким потолком и одним окно

Нелли третий раз за утро взяла свой телефон, посмотрела на молчащий экран и положила его обратно на верстак. Я как раз держала в руках мех от старого баяна «Тула» и считала, сколько клапанов в нём пропускает воздух. Семь. Многовато для инструмента, на котором человек собирается играть на свадьбе внучки. «Он прочитал и не ответил, – сказала Нелли. – Сорок минут назад прочитал». Я отложила мех и потянулась за ножом для кожи. Нелли работает у меня второй год, руки у неё золотые, а слух такой, что она ловит любую фальшь раньше меня. Ей двадцать четыре, у неё короткая рыжая стрижка, на левом запястье тонкий браслет из бисера, который ей сплёл Родион. И вот уже второй год теперь я бесконечно слушаю про Родиона. «Он на смене», – сказала я. «Смена у него до шести утра. А сейчас уже одиннадцать». «Значит, спит». «Тогда почему прочитал?» На это у меня ответа не было. Я вырезала из лайки новую прокладку, примерила к клапану и подумала, что Родион, скорее всего, открыл сообщение во полусне, не р

Ему нужна была семья для получения гранта, ей очень нужна была прописка. Они расписались, поделили квартиру и определили главное правило: никаких чувств. Только один из них с самого начала знал, что этот договор написан совсем не о том. Кстати договор он принёс солидный, на трёх листах, с полями для подписи на каждом. Я тогда засмеялась, потому что никто в здравом уме не приносит на первую встречу договор о браке. Звали его Лев. Худой, сутулый, с длинной шеей. В кофейне он сел у самой двери, как будто готовился уйти в любую минуту. «Мне нужна семья, – сказал он. – На полгода, может на год». Объяснил он всё сухо и быстро. Его небольшая мастерская делала протезы для детей, и он подавался на грант. В фонде, куда он писал, семейным заявителям давали приоритет, а у него оставалось меньше месяца до подачи. Мне же нужна была прописка, без неё меня не брали на работу в школу, и это знали все наши общие знакомые. Через них он меня и нашёл. Я перечитала все пункты. Раздельный бюджет. Раздельные