ОГОНЁК ДУШИ

Чего-то не хватает мне, Не ярок свет И где-то в звёздной вышине Звезды скрыт след. О домике в берёзках сны Когда рассвет... Мне не хватает тишины, Покоя нет. И мая, где есть соловьи, К любимой путь... Мне хочется твоей любви... Хотя б чуть-чуть! В круженьи быта быстрых струй В закат войти, Мне твой сорвать бы поцелуй, Сказать «Прости!». Но вновь сквозь суету бегу... Зачем? Куда? Остановиться? Не могу! А жить когда?! Тут постоянно быть-не быть, Всегда дела... Мне некогда тебя любить, А ты ждала! И каждый день, как в западне - «Дела, привет!» Чего-то не хватает мне... Не ярок свет... © Copyright: Олег Валерьевич Белов, 2020 Свидетельство о публикации №120121406433 #ОлегБеловОгонёкДуши

Луна желтоглазая ,словно тарелка, Мне спать не даёт ярким светом в окно, Лучами дрожит на стене мелко- мелко. В бессоннице мысли летят фейерверком Из памяти кадры всплывают пятном: Рождает Луна две скользящие тени, Где ты поцелуем касаешься губ, Мгновения близости благословены. Как- будто вчера у душистой сирени Я глажу рукой непокорный твой чуб. Ты-рядом... Я чувствую силу объятий, С тобой мы танцуем средь белых берёз. Есть страстная нежность в загадочном взгляде, В котором плыву и тону без возврата, Неужто влюбились друг в друга всерьёз..??? Сомкну на мгновенье усталые веки, Стирая границы меж явью и сном. По телу теплом разливается нега, Я - там... Мы бредем по хрустящему снегу К церквушке, стоящей за спящим селом. Горят фонари, снег пушистый кружится, Сквозь варежки слышу тепло сильных рук, Слеза задрожала, срываясь с ресницы, Душа моя рвётся , как белая птица И сердце твоё отвечает:"Тук-тук..." На бархате неба колышутся звёзды, Бессонница снова мне спать не даёт , Я рада приходу непрошенной гости, Глотаю, любовью пронизанный воздух, А память нас в позднее счатье ведёт . "Бессонница , ты всех влюблённых подруга, Со мной с юных лет неразлучно живёшь, Что вместе с ним снова, твоя лишь заслуга. Ночами ты просто заходишь без стука И спать до утра нам вдвоем не даёшь..." #НатальяКрымскаяОгонекдуши

Заповедный. ЯГА. (1). Ведьма вернулась... Вот и закончился детский дом ,Анна вышла на улицу. Как хорошо, что можно идти и делать, что хочешь. А что делать и куда идти, еще не думала. Воспитательница, про которых говорят "добрая, как мама" дала совет найти тетку. Пусть она не могла ее воспитывать, но уж теперь- то может и поможет чем. Теткин дом нашла быстро, да вот только тетки давно нет в живых. Одна из соседок позвала Аню к себе - Я старая уже, сейчас одна живу, сын где- то на вахтах мотается, но деньги регулярно пересылает. Если хочешь, поживи у меня. Свою долю, оплачивать будешь и ладно, а в остальном как получится. Пошла Аня учится на курсы поваров, а что и при деньгах и сытая. Конечно не то, что хотелось, а чего хотелось пока и не понималось. Но вот только сынок -то быстро прикатил, ну и понятно Любовь случилась. Горела быстро и ярко и так же быстро сгорела. Вот как только о ребенке речь зашла, так он сразу на вахты свои собрался. Аня в слезы, как быть ? Куда деваться? - Так ,Анна не плачь, что уж тут делать живи пока , работай, с ребенком помогу. На том и порешили. Авось сынок одумается, да приедет. 5 лет ждали. Дочка Любушка подросла, вся в мать. Хоть и хороша, а все как не от мира сего. Все- то им с мамкой не так, все не ладно. И вот однажды соседка говорит- Анна ,предупреждала меня твоя тетка, что так будет, но мне хотелось счастья и тебе и сыну моему гуленому. Но передам слово в слово, что твоя тетка тебе наказать велела. - Есть у тебя ,Анна ,наследство. Какое и где не знаю. Тетка твоя сказала, что как пойдешь на вокзал там и дорогу к наследству найдешь. Вот и все. Смотри как хочешь. Хочешь со мной оставайся, вы мне уж как дочка с внучкой, хочешь наследство ищи. Подумаю - решила Анна. И зажили как раньше. А только видно судьба- то сама решает. Вот как -то Анна с Любушкой гуляли по городу и на вокзале оказались, а там туристический автобус по волшебным местам , группу набирает. Люба запрыгала- Хочу, хочу в волшебные края. А что? Выходной. Почему бы и не съездить, не посмотреть Волшебные края. Едем. Сели в автобус, купили билет у контролера и автобус поехал. Как будто только их и ждал. - Скажите, а почему те места волшебными называют? - А вот приедете и увидите. Контролер представилась- Я баба Настя. Я живу в тех местах, вот все покажу и расскажу. Места там и правда волшебные, домиков у нас мало ,25 штук всего, деревней не назвать так мала ,деревенька наша. А только места у нас заповедные и красивые. - А тебя, случайно не Анна зовут?- баба Настя все как- то приглядывалась к Анне. - Анна. А это дочка моя,Любушка. Замолчала баба Настя и всю оставшуюся дорогу молчала, да на Анну с Любашей поглядывала. Вот подъехал автобус к тропинке и высадил всех. А всех- то и было семь человек. И повела баба Настя всех по тропинке вверх, а потом вниз, а потом опять вверх. С одной стороны веселые березки пляшут, листвой шумят, как в хоровод зовут. А с другой -то бор сосновый, да еловый, красивый, но не так- то и ласковый. - Мамочка как хорошо тут. И вот, как повернули по тропинке во всей красе предстал перед ними пруд. От берега песочек желтый , да чистый. Вода прозрачная каждую песчинку видно. А дальше вода темнее темного, почти черная , дна не видать. Даже как- то жутко. Мальчишка с группы закричал - Купаться будем. - Нет малыш, купаться тут никто не будет. Это озеро заповедное, волшебное, Сюда люди ходили, да домой не возвращались. Говорят, что тут русалки водятся, вмиг заманят и погубят. И вдруг Любушка увидела по краю тех русалок. Улыбаются они Любаше, к себе манят и ей совсем не страшно. Она подумала - Вот бы с ними поиграть. - Пойдем ,пойдем подружка поиграем, хоровод водить будем, песни петь. - Нет Люба, не смотри на них и не ходи к ним. Люба оглянулась. Кто говорит? А мама строго посмотрела и головой покачала- Не ходи ! А сама и рот даже не открыла. Люба мысленно спросила - Мама, это ты говоришь? - Да, доченька ,я. Мы ничего не знаем, должны быть осторожней. - Ах мамочка, это же настоящее волшебство ,мы просто понимаем друг друга без слов. А как тут хорошо, как дома. Вдруг выскочил из кустов зайчик и к Любе на руки запрыгнул. Люба засмеялась, а противный мальчишка хотел ударить зайчика. И вдруг, споткнулся на ровном месте и разбил коленку. Поднялся и со злостью хотел опять замахнуться. И опять упал, зацепившись за корневище. На сей раз он разбил нос так, что пошла кровь. Увидела это баба Настя, побледнела и позвала всех дальше. - Тут вот, в березняке, есть светлое озеро там и искупаться можно. А мы уже и пришли почти. Вот и наша деревенька Славная. Повернула тропинка и перед глазами появилась деревенька на одну улочку. Домики ,все как нарисованы белые, а крыши коричневые , как у грибочков. В каждом палисаднике цветы красоты необыкновенной. Баба Настя и говорит- Сейчас я вас по домикам расселю, отдыхайте, а перед сном не забудьте желание загадать. У нас тут частенько желания сбываются. А вы Аня с Любушкой ко мне пойдемте. Шепнула что- то мальчишке на улице и пошел шепоток - Ведьма, ведьма вернулась. - Баба Настя ,а вы нам расскажете почему эти места волшебными зовут? - Конечно, деточка и расскажу и покажу. Вечером, когда все расселились баба Настя накормила квартирантов и вышла с ними во двор. Присели на лавочку. Тихо, только птицы поют. - Баба Настя, расскажи, как вы в такой красоте живете? - Давно это было, я еще девчонкой была. жила тут в лесу сосновом ведьма. Много она добра людям сделала. Много просьб выполнила. Да только человек жаден, все- то ему мало. Вот и с плохими просьбами к ней шли. И тоже выполняла. Так все, как девчонка бегала, а как кто плохого запросит, так старела на глазах. Немного нас было, все дом иметь хотели, вот она нам такие домики красивые и наворожила. Конечно, они не за один день появились, их люди строили. Но делалось это быстро без заминок и инструмент спорый был и материал появлялся по надобности. Вон какие домики. А только одному мало показалось, захотел себе дом трехэтажный и тоже построил на окраине, да опять к ней пришел. Уж не знаю, что и попросил, а только дом развалился в ночь и его завалило в том доме. - Ой баба Настя, а что же она ему не отказала- то? - Не знаю ,Любушка, не могла наверное. А только добром это не кончилось. Пошел разговор, что это ведьма сгубила его. А люди- то что? Кто верит ,кто нет. А только ей и пруд этот с русалками приписывали, что девушек ,обманутых туда заманивала и пропавшие охотники на ее совести были. Однажды даже вертолет в ее лесу рухнул. Вертолет- то нашли, а вот летчик и охотник так и сгинули. - Баба Настя, ну что вы ребенка пугаете? Страсти какие рассказываете. - Так это и не байки вовсе, живем мы тут все давно и все про всех знаем. - Баба Настя, а что, она и сейчас в лесу живет, ведьма -то? - Так нет, милая, вот как мужика завалило, родня и пошла ведьму жечь. - И сожгли? - в голосе Любушки послышался страх и глазенки ее потемнели. И тут же наступила тишина, даже птицы затихли . - Говорят, что ведьма та беременная была, когда мужик со своим желанием к ней приходил, а вот потом , когда ее сожгли, то ребенка и не нашли. А вот через год вернулась одна тетка в деревеньку и нашла ту родню и пригрозила - Сгубили мать зазря, а вот дитя ее придет за наследством и вы свое получите. Они и уехала отсюда совсем, от греха подальше. - И что ? Вернулось дитя ведьмы? Баба Настя улыбнулась - Вернулась, вернулась, да не одна ,а с ребенком. Теперь и у нас все в порядке будет. Вот завтра мы и сходим ее домик в лесу проведаем. Ночь пришла и всех угомонила. Утром собралась группа и пошли в лес к ведьминой избушке . Один парень молодой спросил бабу Настю - А что, та ведьма с летчиком и охотником сделала? - А тебе зачем милок? - Летчиком мой отец был, он так лететь не хотел, а начальник приказал туза какого- то везти в лес этот. Мать по сей день убивается и в смерть не верит. Хотим с сестрой хоть на место то глянуть. - Да, будем проходить, если получится. Кто- то прямо к вертолету подойти может, а кого- то болотина затягивать начинает. Уж как получится. Анна подумала - Жаль парня ,пусть бы вернулся, раз не виноват. По дороге мальчишка взял и камнем в птицу кинул. - Ах ты гад, ты что делаешь? Ей же больно. Тебя бы так - закричала Любаша, подняла птичку и шепчет - Не умирай моя милая, не умирай ,хорошая. Как сестричка ты мне. Взмахнула птичка крыльями и полетела. Все и ахнули. Мальчишка ,смеясь схватил камень и кинул, а тот отскочил от дерева, да ему же по пальцам и ударил. Завопил пацан, больно. Со злости пнул по камню, а тот опять отскочил, да по ноге его, даже кровь пошла. Баба Настя сказала - Идите- ка вы назад, не примет вас лес, еще покалечить может. Вернулись отец с сыном назад. Остальные дальше пошли. Вот уж и вертолет видно. Парень подбежал к вертолету, а там мужчина сидит, обросший весь в лохмотьях, оглядывается по сторонам. - Папа, папа, ты где был столько лет ? А тот смотрит ,не понимает. Обнимают его, целуют. Кто- то про охотника спросил. А он отвечает, что и сказать боится, иначе его в психушку упекут. Как рассказать, что волками по лесу бегали, по ночам на луну выли, когда и голодали было. Закончилось путешествие и для парня с, назад они с отцом вернулись. Остальные дальше идут и вот уж обгорелый остов виден. Вот мы и дома- в один голос сказали Анна с Любочкой. Баба Настя перекрестилась - Ну и слава Богу. Подошла Анна к печке обгорелой, погладила ее и прошептала - Избушка, избушка стань нашей домовушкой. Заскрипела избушка, зашевелилась, стены подниматься стали, крыша избушку накрыла. Вся копоть и сушь с нее упали и засверкала она свежей древесиной. Тут пень какой то зашевелился, завозился - Это кому покоя нету, избушку тревожить? - А это мы Тимофеюшка , мы домой пришли -сказала Любушка. Вот откуда- то и кот черный несется - Хозяйка, хозяйки домой пришли. - Ну что гости дорогие, прошу к столу ,угощу, чем богата. Баба Настя оглянулась, а люди глаза протирают, глазам своим не верят. - А что вы хотите? Говорила же, что места волшебные тут, сказочные. Желанья- то загадать не забыли? Сбудутся теперь, если добрые и светлые загадали. Л.Максимова #ШуткиотМаЛютки

Тени прошлого. Глава 8. Утро в Воронеже выдалось серым, тяжёлым. Низкое небо давило на крыши хосписа, и мелкий, противный снег кружил в воздухе, ложился белым слоем на козырёк крыльца, отсчитывая секунды, которые тянулись как часы. В коридоре у палаты, где жила Эмма, сидел Эд. Рядом, на жёстком деревянном стуле, расположился Макс. Мужчины молчали. Разговоры давно иссякли — всё, что можно было сказать, уже было сказано вчера, когда прилетел профессор. Тот самый Фридрих Вебер. Шестьдесят восемь лет. Седые, волосы аккуратно зачёсанные назад, тонкие очки в роговой оправе. В кабинет заведующей профессор вошёл один. Эд с Максом остались в коридоре. Мария Ивановна поднялась навстречу, протянула руку. — Фридрих Вебер, — представился он, — благодарю, что пригласили. — Присаживайтесь, профессор, — заведующая указала на кресло. — Я вся во внимании. Он присел. Портфель, поставленный на колени, казался продолжением его самого. Рука уверенно потянулась к планшету, открывая папку с файлами, словно ключ к разгадке. — Я изучил присланные результаты МРТ. Но мне нужна полная история болезни пациентки. Все имеющиеся выписки и заключения. Заведующая достала из шкафа толстую папку и положила перед ним. — Здесь всё. С момента поступления после аварии. Профессор открыл папку и начал листать. Он читал быстро, но не пропускал ни одной строчки, то и дело возвращался к предыдущей странице, сверяя даты и формулировки. Мария Ивановна молча наблюдала за выражением его лица, пытаясь угадать, что цепляет его внимание. Через двадцать минут он закрыл папку, снял очки и протёр стёкла платком. — Спасибо. Теперь мне нужен час. Я настрою оборудование и ещё раз всё обдумаю. Только потом пойду к пациентке. — Конечно, — она поднялась. — Я буду рядом, если понадобится. Ознакомившись с информацией, профессор уяснил важные детали: динамику состояния пациентки, сроки предыдущих обследований, формулировки заключений. Теперь картина складывалась чётче, но вопросов оставалось ещё много. — Мне нужно ещё раз просмотреть карту и настроить портативный ЭЭГ-аппарат, — коротко пояснил он, не поднимая глаз. — Это не формальность. Мне сейчас важно сосредоточиться — каждая деталь имеет значение. Макс хотел было предложить помощь, но сдержался. Теперь оставалось только ждать. Тишина в коридоре стала почти осязаемой, будто сама пауза набирала вес. Стрелка часов ползла невыносимо медленно. Пятнадцать минут — и казалось, что прошла целая вечность. Эд то и дело поглядывал на циферблат, будто надеялся, что время вдруг ускорится. — Ты нервничаешь, — тихо заметил Макс. — А ты нет? — Я нервничаю за тебя, — усмехнулся Макс. — А это куда хуже. Молчание. Внутри у Эда всё стянулось в тугой, болезненный узел. Он боялся — сильнее, чем в тот день, когда узнал, что Эмма жива. Сильнее, чем когда впервые увидел её в коляске. Боялся услышать слово «нет» — окончательное, бесповоротное, лишающее всякой надежды. Дверь палаты тихонько скрипнула. На пороге появилась Мария Ивановна. Лицо её было спокойным, но в глазах читалось напряжённое ожидание. — Эдуард Викторович, профессор ждёт вас. Мужчина медленно поднялся. Ноги вдруг стали ватными, а сердце колотилось всё быстрее. Сделав шаг, другой, он замер у двери. За спиной тихо вздохнул Макс — и этого хватило, чтобы сделать ещё один шаг. Не оборачиваясь, он вошёл в палату. Эмма сидела в коляске у окна. На мгновение Эду показалось — она похудела. Два месяца прошло с того момента, когда он увидел её впервые после долгой разлуки, тянувшейся двадцать лет. Хотя как можно что-то утверждать, если встреча была мимолётной. Рядом стоял профессор. На тумбочке лежал планшет с открытыми снимками МРТ. Там же — небольшой кейс, из которого торчали провода и круглые датчики. Профессор поднял голову, и их взгляды встретились. — Здравствуйте, Эдуард Викторович. Проходите. Подойдя ближе, Эд остановился в двух шагах от Эммы. Боялся прикоснуться. Боялся дышать. — Она не реагирует, — тихо сказал, словно извиняясь. — Я знаю, — ответил профессор. — Я ознакомился с документами. Видел, как она выглядит. Но вы должны понять одно: отсутствие внешней реакции не означает отсутствия внутренней жизни. Мозг — это не выключатель. Он либо работает, либо нет. Он — спектр. И на этом спектре бывают очень тихие, очень слабые сигналы, которые обычный осмотр не улавливает. Он достал из кейса небольшие круглые датчики, подключил их к прибору. — Я проведу ЭЭГ. Это покажет электрическую активность мозга в реальном времени. Приложу датчики к голове. Это не больно. Просто регистрация активности. Хорошо? Не в силах произнести ни слова, Эд молча согласился. Профессор осторожно придвинулся к Эмме, приподнял её голову, приложил датчик к виску. На экране прибора побежали тонкие, едва заметные линии. Пожилой мужчина смотрел на них долго, молча, потом передвинул датчик выше, к макушке. Потом — ко лбу. Все затаили дыхание. Каждую секунду казалось, что сейчас прозвучит: «Простите, ничего не выходит». Или: «Я ошибся, шансов нет». Или что-то такое, от чего рухнет тот хрупкий, стеклянный мостик надежды, который Эд строил себе последние дни. Вскоре профессор отложил датчик. Снял очки, протёр их платком, надел снова. Посмотрел прямо. — Садитесь, разговор будет долгим. Эдуард сел на край кровати, не отрывая взгляда от его лица. Молчание. Фридрих сел напротив, сложил руки на коленях, подбирая нужные слова. — Буду с вами предельно честен, — начал наконец Фридрих. — Я видел сотни таких случаев. И в большинстве из них ответ был один: слишком поздно. Необратимые изменения. Столько времени — это очень много. Мозг, который не получает сигналов от тела, начинает забывать, как им управлять. Нейронные связи, которые не используются, отмирают. Это закон природы. Тишина легла тяжёлым покрывалом. Вот оно. Сейчас прозвучит «но». А следом — то самое «но это невозможно». — Но, — произнёс профессор. Эд открыл глаза. — В вашем случае я вижу кое-что, чего не видел раньше. На снимках МРТ, которые я долго изучал, есть определённая активность в височных долях. И ЭЭГ это подтверждает. Очень слабая. Почти незаметная. Но она есть. И она стабильна. Это не случайный шум. Это… — профессор помолчал, подбирая слово, — это эхо. — Эхо? — переспросил Эд хрипло. — Да. Как будто где-то глубоко, в самых нижних слоях сознания, остался звук. Очень тихий. Очень далёкий. Но он не затих полностью. И если мы сможем его усилить… — Что это значит? — голос дрогнул. — Она может… вспомнить? Профессор покачал головой. — Не могу ничего обещать. Я вообще не даю обещаний в таких случаях. Но могу сказать одно: это не приговор. Это — возможность. Очень маленькая. Очень хрупкая. Но возможность. В груди всё сжималось и разжималось, будто там жило отдельное, испуганное сердце. — Что нужно делать? — тихо спросил он. — Скажите мне. Я сделаю всё. Что угодно. Профессор посмотрел внимательно. В его глазах не было той самой спокойной, профессиональной сосредоточенности, которая бывает у людей, привыкших иметь дело с чужой болью. — Есть новый протокол реабилитации, — сказал он. — Мы разработали его в Шарите за последние пять лет. Он сочетает медикаментозную стимуляцию, магнитную терапию и особую сенсорную нагрузку. Мы подаём мозгу очень сильные, очень специфические сигналы — звуки, запахи, прикосновения определённого типа. И пытаемся разбудить те самые нижние слои, где, как я предполагаю, и живёт это эхо. Эд наклонился вперёд. — И что? Это сработает? — В трёх случаях из ста — да, — спокойно ответил профессор. — В остальных — нет. Или частично. Пациент может начать реагировать на свет, на звук. Может начать двигать пальцами. Может даже произнести слово. Но полного возвращения… полного возвращения к той жизни, которая была до травмы, — он снова покачал головой, — я не обещаю. Никто не обещает. Тишина. Три из ста. Три процента. Это очень мало. Почти ничего. — Но я готов, — сказал наконец Эд. — Я готов попробовать. Профессор замер, словно именно этого ответа и ждал. — Тогда нам нужно перевезти её в Берлин. Здесь, в таких условиях, мы не сможем провести полноценный курс. Нужна аппаратура, нужна команда, нужен постоянный мониторинг. Я готов взять её под своё наблюдение. Но это будет долго. Месяцы. Возможно, годы. — Мне всё равно, — глухо произнёс он. — Сколько это стоит? Фридрих назвал кругленькую сумму — и это со скидкой. — Я переведу деньги сегодня, — сказал Эд. — Завтра же начинайте готовить клинику. Профессор посмотрел ещё раз — долго, внимательно. Потом тихо произнёс: — Эдуард Викторович, вы должны понимать, на что идёте. Это не будет похоже на кино. Не будет момента, когда она откроет глаза и скажет: «Привет, как долго я спала». Будут месяцы борьбы. Будут дни, когда вам покажется, что ничего не меняется. Будут моменты отчаяния. И вы должны быть готовы к тому, что в конце пути вы можете не получить того, чего ждёте. Мужчина поднял на него глаза. — Я понимаю. Но я не могу не попробовать. Не могу жить, зная, что не сделал всего. Профессор медленно выдохнул. — Хорошо. Тогда мы начинаем. Когда Эдуард вышел из палаты, Макса в коридоре не было. Тот сидел на скамейке у окна — в самом дальнем конце, будто хотел остаться наедине с серым, снежным небом. Но, услышав шаги, резко обернулся. — Ну? — тихо спросил адвокат. Эд остановился в нескольких шагах. Лицо было бледным, глаза — красными от напряжения, но в них горел тот самый упрямый огонь, которого Макс не видел уже много недель. — Три процента, — глухо произнёс он. — Три шанса из ста. Макс помолчал, будто взвешивая эти цифры, и наконец спросил: — И ты согласился? — А ты бы не согласился? Макс усмехнулся — коротко, без тени веселья. — Я бы согласился. Даже на один процент. Снег продолжал падать ровно и беззвучно, словно пытался прикрыть собой все тревоги мира. Эдуард подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. За стеклом мир стал однотонным, приглушённым — и от этого внутри будто становилось чуть тише. — Макс, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Я не знаю, получится ли. Не знаю, вспомнит ли она меня. Но я точно знаю одно: я не могу потерять её снова. Не сейчас. Не после того, как нашёл. Макс встал, подошёл ближе и положил руку ему на плечо — просто, без лишних слов. — Не потеряешь, — твёрдо сказал он. — Я с тобой. Эдуард не ответил. Долго стоял у окна, глядя, как снег укрывает город, и думал о ней — о той, что сидела в палате, не зная, что за неё только что началась война. Война за три процента надежды. И пусть эти проценты были крошечными — для него они стали всем миром. — Дружище, — Макс подошёл к Эду сзади и тронул за плечо, — я отойду ненадолго. — Хорошо, хорошо, — отозвался Эд, а сам всё ещё прокручивал в голове слова профессора. Три процента. Это так мало. И так много одновременно. Достав телефон, он позвонил в Сбербанк, чтобы снять нужную сумму с депозита. — Добрый день, — ответил оператор. — Чем могу помочь? — Мне нужно снять крупную сумму с депозитного счёта. Номер счёта я продиктую. Назвав цифры, Эд озвучил требуемую сумму в рублёвом эквиваленте. На том конце провода повисла пауза — Эд слышал, как застучали клавиши. — Эдуард Викторович, — голос оператора стал натянуто-официальным, — для операции с такой крупной суммой требуется личное присутствие владельца счёта с паспортом. К тому же средства необходимо предварительно заказать в кассе. — Я не могу приехать, — перебил его Эд. — Я в другом регионе, в Воронеже. Мне нужно провести платёж сегодня. Это вопрос жизни и смерти. — К сожалению, дистанционно мы не можем подтвердить операцию такого масштаба из-за требований службы безопасности, — спокойно ответил оператор. — Если вы оформите заявку сегодня, средства будут готовы к выдаче или переводу через один-три рабочих дня. — Три дня? — Эд резко выпрямился, будто воздуха стало не хватать. — Но... Но мне нужно сегодня! Я не могу ждать, у меня нет трёх дней. — Сожалею, Эдуард Викторович, но таков регламент. Ускорить процесс можно только при личном визите в отделение по месту обслуживания счёта в Красноярске. — Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Спасибо. Подойдя к окну, он замер от безысходности. Снег продолжал падать, неторопливо и безразлично, мир и не знал, что у Эда только что рухнули все планы. Вскоре рядом появился Макс. Увидев лицо друга, он остановился, будто наткнулся на невидимую стену. — Что случилось? — Банк, — коротко бросил Эд. — Говорят, нужно ждать три дня. Пока я прилечу в Красноярск, пока оформлю всё... Макс нахмурился. — А если попросить Ольгу? У неё есть доверенность. Она может подписать платёжку от имени компании. — Я не хочу впутывать её в это, — Эд покачал головой. — Это моё личное дело. Макс кивнул, понимая его точку зрения. — Тогда что будешь делать? Эд молчал, обдумывая варианты. Потом достал телефон. — Позвоню Елене Борисовне. Она главбух, у неё есть доступ к счетам. Попрошу её перевести деньги прямо на счёт клиники. Он набрал номер. Гудки казались бесконечными. — Елена Борисовна, это Эд. Извините, что отвлекаю. Мне нужно сегодня перевести крупную сумму на счёт немецкой клиники. Срочно. Позже я верну деньги компании. На том конце провода послышался шорох бумаг и стук клавиш. Пауза затянулась дольше, чем положено. — Эдуард Викторович… — голос Елены Борисовны, обычно уверенный и деловой, вдруг дал трещину. — Подождите минуту. Я сейчас проверю оборотку. Эд нахмурился, глядя в окно на падающий снег. В груди шевельнулось нехорошее предчувствие — будто тишина в трубке была громче любых плохих новостей. — Что-то не так? Счета заблокированы? — спросил он, стараясь звучать ровно. — Нет, не заблокированы, — она говорила быстро, сбивчиво, будто боялась собственных слов. — Но я не могу ими управлять. Для перевода такой суммы требуется ваша авторизация — SMS-код или электронная подпись. Я пыталась отправить запрос, но система говорит, что требуется подтверждение от владельца счёта. Эд выпрямился. Холодок пробежал по спине. — Когда это изменилось? Раньше вы могли переводить без моего подтверждения. — Несколько дней назад, — голос её дрогнул. — Пришло распоряжение из центрального офиса. Все крупные операции теперь требуют дополнительной авторизации. Я думала, это вы подписали... — И ещё, Эдуард Викторович... — она запнулась. — Я сверяю первичные документы за последнюю неделю. Там есть крупные списания на резервные счета. И на всех документах — ваши подписи. — Как мои подписи? — переспросил он, и голос его стал жёстким. — Я не подписывал никаких документов за последнюю неделю. А сейчас меня нет, я в Воронеже. — Я сама в недоумении, — в её голосе проскользнули искренние, совсем не бухгалтерские нотки паники. — Но суммы… Эдуард Викторович, суммы не бьются. Образовалась серьёзная нехватка. Я думала, это сбой в программе, перепроверяла три раза. Денег на счету физически меньше, чем должно быть по документам. Он прикрыл глаза. Его подпись. Крупные списания. И эта нехватка, которая сейчас обрушивалась на него как ледяная волна. — Сколько? — коротко спросил он. Елена Борисовна помолчала — и в этой паузе было слышно, как она сглатывает. — Почти треть месячного фонда оплаты труда, — прошептала она. — Если не больше. Эд медленно сжал телефон. Это был не просто саботаж. Это была спланированная операция. Пока он искал спасение для Эммы, кто-то методично вычищал компанию, подделывая его подпись. Как он этого не замечал? Неужели пригрел змею на собственной груди? Кто-то из близких, из тех, кому он доверял. Может, слишком доверял? А что ещё натворил этот человек? Может, ситуация ещё хуже, чем кажется? Надо добиться правды. Разобраться во всём. Но только сейчас он не в состоянии всё выяснить — Эмма важнее. Сначала она. Потом компания. — Елена Борисовна, слушайте меня внимательно, — голос Эда стал тихим, но в нём звенела сталь. — Не подписывайте больше ни одного платёжного поручения. Ни под каким предлогом. Скажите, что технический сбой, что вам нужно время на сверку. — Я так и сделаю, — выдохнула она с явным облегчением. — Я совсем перестала понимать, что здесь происходит. — Отправьте мне выписки по всем счетам за последний месяц на личную почту. Прямо сейчас. Я постараюсь всё выяснить как можно быстрее. И никому не говорите об этом звонке. Отключив звонок, Эд посмотрел на закрытую дверь палаты, где сидела Эмма. Он не мог бросить её здесь. Но в то же время не мог позволить, чтобы компания рухнула. Макс стоял рядом, внимательно глядя на него. — Что-то ещё произошло? — Пока меня нет, в компании творится что-то странное, — Эд говорил тихо, но каждое слово звучало как удар. — Главбух в шоке. Пыталась перевести деньги на счёт клиники — не получилось. Говорит, серьёзная нехватка средств на счету. И ещё… везде стоят мои подписи. Хотя я ничего не подписывал. Кто-то подделал мою подпись или использовал мою доверенность. Макс слушал, вникая в проблему. — Насколько всё серьёзно? — Очень. Зарплаты через неделю. Если денег не будет... Он не закончил. Оба понимали, что будет: паника, увольнения, крах репутации. — Кто это мог сделать? — Макс нахмурился. — Не знаю, — Эд покачал головой. — Любой, у кого есть доступ к моим документам. Может, кто-то точит на меня зуб. А может, кто-то сделал так, чтобы казалось, будто это всё делал я. Кто знает. Нужно разобраться. — Что будешь делать? — Придётся идти в Сбербанк здесь, в Воронеже, заказывать наличные. А твоя миссия — лететь в Красноярск. Нужно разобраться, что происходит в компании в моё отсутствие. Поговоришь с Еленой Борисовной, проверишь документы. Выяснишь, кто ещё имел доступ к счетам. И главное — не обвиняй никого, пока не будешь уверен. Понял? — Понял, — Макс усмехнулся. — Буду как тень. Никого не трогаю, просто наблюдаю. Макс положил руку ему на плечо. — Держись, брат. Я всё выясню. — Я знаю, — Эд слабо усмехнулся. — Ты же мой адвокат. Твоя работа — докапываться до правды. Красноярск встретил Макса серым, морозным вечером. Самолёт приземлился в Емельяново, и холодный декабрьский ветер ударил в лицо, стоило только выйти из терминала. У выхода его уже ждал водитель Эда. Своя машина у Макса, конечно, стояла в Красноярске, но сейчас было не до неё. Нужно было действовать быстро, а крутить баранку в таком напряжении он не хотел. — Как Эдуард Викторович? — спросил водитель, помогая Максу с сумкой и включая обогрев в салоне. Адвокат молча забрался на заднее сиденье и прислонился лбом к холодному стеклу. — Пока рано что-то говорить, — тихо ответил он. — Там видно будет. А сейчас мне хочется отдохнуть, так что домой. В машине повисла тишина. Макс не стал ничего объяснять. Достал телефон и сразу же набрал номер главного бухгалтера, который дал ему Эд. — Елена Борисовна, это Макс. В офисе буду утром. — Хорошо, Макс, — её голос звучал устало. — Я сохранила все документы. Буду ждать вас. — Спасибо. До завтра. Отключившись, Макс посмотрел в окно на заснеженные улицы. Город казался чужим, холодным, враждебным. Но он знал: скоро всё изменится. Машина остановилась у знакомого подъезда. Макс попрощался с водителем и быстро поднялся на свой этаж. Открыл дверь, стараясь не шуметь. В квартире было темно и тихо. Да это и понятно — он проживал один. Он прошёл в ванную, включил горячую воду и долго стоял под душем, позволяя струям смывать усталость и напряжение этого бесконечного дня. Потом надел чистую одежду, налил себе стакан воды и сел на кухне. Мысли не давали покоя. Эд. Эмма. Он видел её в Воронеже — такую красивую, такую хрупкую. Если бы не эта болезнь... Но болезнь никого не щадит. Никого. Макс допил воду и пошёл спать. Завтра предстоял тяжёлый день. Утро выдалось ясным и морозным, словно вылепленным из хрусталя. Макс встал рано, по велению старой привычки. Принял бодрящий душ, начисто выбрился и заварил себе чашку крепчайшего кофе. Нехитрые бутерброды, приготовленные на скорую руку, составили его простой, но сытный завтрак — зарядиться энергией было необходимо. Сев за стол, он достал телефон и ещё раз набрал номер Елены Борисовны. — Доброе утро, Елена Борисовна. Это Максим. Я готов подъехать. Во сколько вам удобно? — Доброе утро, Максим Алексеевич, — её голос звучал чуть бодрее, чем вчера. — Приезжайте к девяти. Я буду одна в кабинете. — Хорошо. Буду ровно в девять. Он отключился, допил кофе и спустился вниз. Машина стояла на привычном месте, у подъезда. Сел за руль, завёл двигатель и поехал в офис. В девять утра офис вовсю работал. Макс поднялся на третий этаж и направился прямо к кабинету Елены Борисовны. Постучал. — Войдите, — раздался голос из-за двери. Он вошёл и закрыл за собой дверь. — Доброе утро, Елена Борисовна. Она подняла на него усталые, но внимательные глаза. — Доброе утро, Максим Алексеевич. Присаживайтесь. Он сел напротив её стола, заваленного папками. — Расскажите вкратце, что у вас произошло? Указав на бумаги перед собой, она начала пояснять. — Всё. Выписки по всем счетам за последние три месяца. Копии платёжных поручений. Я распечатала всё, что нашла. Там... там дыра. Серьёзная дыра. Он взял верхнюю папку, перелистал. Цифры, счета, назначения платежей. И на каждой странице — подпись Эда. — Это не его подпись, — тихо сказал Макс. — Я тоже так думаю, — она сглотнула. — Но она очень хорошая. Слишком хорошая. — Кто имел доступ к его документам? — Доверенность на операционные вопросы у Олега Сергеевича, — ответила она, сделав паузу. — Шеф подписал её давно, ещё когда суммы были другими и обороты меньше. — И что с ней? — Ничего. — Она пожала плечами, и в этом жесте было больше растерянности, чем ответа. — Я не знаю, Максим Алексеевич. Я вижу только то, что в бумагах: платёжки на резервные счета. Суммы, которые я ни с чем не могу свести. И подпись шефа под каждой. Она помолчала, собираясь с духом. — Шеф сам сказал мне по телефону, что ничего не подписывал. Но я же не могу пойти и спросить у Олега Сергеевича: это вы подделали? Я бухгалтер, а не следователь. Макс молча смотрел на неё. — Он приносил мне эти документы, — добавила она тихим голосом. — Говорил, что это срочно. Что шеф в курсе. А я верила. Ведь он всегда был рядом с шефом. Вот оно. Не доказательство. Пока лишь цепочка: доверенность, подписи, резервные счета, отъезд шефа. И человек, который стоял между ними. — Я не обвиняю его, — словно оправдываясь, произнесла Елена Борисовна. — Я просто не понимаю, куда делись деньги. — Знаю, — Макс кивнул. — Именно поэтому я и прилетел. Выйдя из кабинета он направился к кабинету Олега. Дверь была чуть прикрыта — будто специально оставлена на небольшую щель. Из-за неё доносились голоса. Олег был не один. Остановившись, Макс старался не шуметь. Подойдя ближе он замер в тени коридора, рядом с нишей, где стоял старый кулер. Отсюда его не было видно, но он мог слышать каждое слово. Голоса за дверью были отчётливыми. — ...не можете так поступать, — голос Ольги был напряжённым, но твёрдым. — Это незаконно. — Законно-незаконно, — раздался спокойный, вкрадчивый голос Олега. — Ольга Игоревна, вы же умная женщина. Неужели вы думаете, что в нашем мире всё делается по закону? Макс прижался к стене. Дыхание стало тихим, почти неслышным. — Знаете, почему я вас вызвал? — продолжил Олег. — Потому что вы единственный человек, который понимает, что происходит. Эдуард Викторович исчез. Забыл про компанию. Про нас. Про всё, что мы строили годами. — Он занят личными делами, — голос Ольги прозвучал осторожно. — Личными делами! — смех прозвучал сухо. — Он самоустранился. Инвесторы недовольны. Совет директоров ропщет. А его нет. Вы же сами видели, что с ним творится. Он не управляющий. Он призрак. Пауза. Макс слышал, как Ольга сжала рюмку — стекло тихо звякнуло. — И что вы предлагаете? — Я предлагаю вам единственный шанс. — В голосе Олега появилось что-то хищное. — Вы умная женщина, Ольга Игоревна. Засиделись в секретаршах. Пора двигаться дальше по карьерной лестнице. — О чём вы? — О доле в компании. Пятнадцать процентов. Это больше, чем вы заработаете за всю жизнь секретаршей. — Вы предлагаете мне стать соучастницей? — Я предлагаю вам стать партнёршей. Рюмка с коньяком так и не была тронута. — А если я откажусь? Олег откинулся в кресле — слышно было, как скрипнула кожа. И улыбка его, даже через закрытую дверь, стала холодной. — Тогда мне придётся найти другой способ гарантировать вашу преданность. Вы ведь подписывали сопроводительные документы к нескольким сделкам. У вас имелась доверенность на ведение текущей документации. Формально ваша виза там присутствует, и при желании это можно представить как халатность или превышение полномочий. Вы ведь понимаете, как это будет выглядеть? — Я подписывала то, что давали, это обычная рутина... — Но в суде это не имеет значения. Подпись ваша. И если Эдуард Викторович решит найти виноватых, крайней окажетесь именно вы. — Вы шантажируете меня? — Я предлагаю вам выбор. Первый: вы становитесь моим партнёром. Богатой, влиятельной женщиной. Второй: вы молчите, а я разбираюсь с вами отдельно. Третий: вы бежите к Эдуарду Викторовичу с повинной. И тогда мы оба тонем. Но сначала вы... — Олег, ты в своём уме? — Ольга вдруг подняла голос, и в нём была уже не осторожность, а ярость. — Нужно всё аккуратно. Не так быстро. Ты понимаешь, что если это вскроется... — Он не узнает, — перебил Олег, и мягкость слетела с его голоса, как шелуха. — Потому что деньги компании теперь в моих руках. В кабинете повисла долгая тишина. — Что ты сказал? — Переводы закрыты, — сказал он спокойно, будто сообщал погоду. — Эта старая маразматичка-бухгалтерша ничего не сможет сделать. Она сегодня пыталась провести платёж — не вышло. И не выйдет. Нужна авторизация, которой у неё нет. У меня всё под контролем. — Это уголовщина! — Ольга вскочила, и слышно было, как скрипнуло кресло. — Ты перекрыл кислород всей фирме! — Я перекрыл кислород тому, кто забыл, что фирма — это не только его имя, но и мои руки, — он усмехнулся. — Ты думаешь, я ждал, пока он вернётся и решит, кому из нас остаться в этой компании? Я не из тех, кто ждёт, Ольга Игоревна. Я из тех, кто подписывает. — Ты подделал его подпись. — Я использовал доверенность, — поправил он терпеливо. — Разница, надеюсь, тебе ясна. Всё в рамках. Всё красиво. Всё подписано. — И ты хочешь, чтобы я это молча подписала? — Я хочу, чтобы ты была рядом, когда всё закончится, — сказал он, и в его голосе снова появилась эта липкая теплота. — Пятнадцать процентов. Богатая, влиятельная. Или — подпись в деле, где ты становишься крайней. Третий вариант не предлагаю, потому что ты не ребёнок. Ольга медленно поставила рюмку на стол. — Хорошо, — сказала она наконец. Голос был ровный. Слишком ровный для человека, который только что узнал, что его держат за горло. — Я согласна. — Мудрое решение, — довольство в его голосе было почти физическим. — За партнёрство. Послышался звон стекла. Ольга выпила. Дверь кабинета бесшумно отворилась. Из неё вышла Ольга — бледная, но невозмутимая, с гордо выпрямленной спиной. Она стремительно направилась вперёд, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, и потому она совершенно не заметила Макса, застывшего в тени. Так же, как и того, что дверь осталась приоткрытой. Макс подождал, пока она свернёт за угол, и только тогда двинулся. Тихо, стараясь не шуметь, прошёл по коридору к лестничной клетке. Толкнул тяжёлую противопожарную дверь, шагнул внутрь. Здесь было пусто — только гулкое эхо и запах бетона. Когда её шаги затихли где-то внизу, Макс медленно достал телефон. Пальцы были чужие. Набрал номер. Эд ответил почти сразу — конечно, он не спал, он никогда не спал в такие ночи. — Выкладывай, что там? — тихо спросил он. Макс закрыл глаза. Грудь словно пожирал огонь, и он с трудом удерживал голос, чтобы тот не сорвался. — Эд, — произнёс он, глядя на серую бетонную стену лестничной клетки. — Садись. На том конце повисла напряжённая тишина. Короткая, но в ней уже вместилось всё — весь тот всепоглощающий страх, который Макс отчаянно пытался скрыть, но был вынужден выдать. — Я всё слышал, — наконец произнёс Макс, и в его голосе звенело отчаяние. — Ты даже не представляешь, что здесь творится. Продолжение следует Марина Мальцева    г.Красноярск, 15.10.2026г #Маринамальцеваогонёкдуши

Лекарство от стресса Настежь окна раскрыв ранним утром, Пью эспрессо из маминой чашки С ароматною булкой хрустящей Чуть присыпанной сахарной пудрой. Всё неплохо, но только ночами Мне в последнее время не спится: Стали чаще на сердце ложиться Тяжесть прошлых тревог и печалей. Облака, синь небес разрывая, Как большие мохнатые звери, Задевая за кроны деревьев, Не спеша за окном проплывают. Затанцует на светлых обоях, Разбудив мирно спящую кошку, Солнца луч, просочившись в окошко, Золотистым рассыплется роем. И на это смотреть мне нескучно, Наслаждаясь горячим эспрессо. Неплохое лекарство от стресса. До сих пор не встречала я лучше. 10.11.2026г. Н.Некучаева © Copyright: Надежда Некучаева, 2026 Свидетельство о публикации №126111006551

ЗАРПЛАТНЫЙ ДЕНЬ — О, приперся, на ногах еле стоит! Гони зарплату, алкаш! — Так я уже дома? Какая радость! Дай я тебя обниму, ненаглядная! — Отстань! И ты, гад, у меня ненаглядный! В смысле, глаза бы мои на тебя не глядели! Зарплата где, говорю? — О чем ты, дорогая! Почему ты решила, что у меня должна быть зарплата? — А число какое сегодня? Пятое, зарплатный день. Значит, у тебя получка была. Была же? — А, вон ты о чем? Ну, была. — Гони деньги. — А нету! — Как это нету, сам же признался, что зарплата была. — Потому и нету, что была. Была да сплыла. У-у, у-у-у! — Ты чего ревешь? Чего шлангом прикидываешься? Где деньги, я тебя спрашиваю? — У-у-у! Ну что ты за женщина такая? Одни деньги у тебя на уме. У-у-у! — А ну не реви! Размазня! На, вытри слезы. Ну, говори, что случилось, куда зарплату девал? Ограбили тебя, что ли? Так нет, вроде цел, ни царапины. Где тогда деньги? — Это я снаружи цел, а ты бы заглянула мне внутрь… — Ну, дай загляну. Так, здесь пусто. И в этом кармане ничего. И в пистончике голяк. А ну, снимай туфли! Ага! И это все? Тут и половины не будет. Где остальные? — У-у-у, какая ты жестокая! Опять за свое! Да ты в душу, в душу мне загляни! У меня, может, сердце вдребезги разбито! — Да? Я тебе сейчас башку разобью, если ты мне не скажешь, где деньги. Последний раз спрашиваю: куда девал зарплату? — Маша, да ты хоть знаешь, что в мире творится? — А что там творится? — Ох, Маша, страшные вещи творятся! Вон Индонезию опять трясет! Так их, индонезцев, бедных, колошматит землетрясениями, одно за другим, что сердце кровью обливается. У-у-у! — Какая Индонезия? Какие землетрясения, урод? Сейчас у тебя самого будет сотрясение мозга. Ты скажешь, куда девал деньги, или нет? — А как голодают дети Африки, в этой, как ее, в Гвинее-Бисау? У-у-у! Так голодают, так голодают, что мне самому кусок в горло не лезет. Ничего есть не могу, только пить, так мне жалко гвинеябесенят этих… — Я и вижу, что ты только пить можешь, да потом крокодиловы слезы лить. — Да что та такое говоришь, Маша? Я, может, с горя, из сочувствия ко всем этим страдающим людям, из-за этой вселенской скорби, так сказать, пригубил маленько. Чтобы стресс снять. А сейчас и у тебя стресс будет. Ты хоть знаешь, что к нашей планете несется огромное космическое тело, больше и твоего тела, и всех бабских тел, вместе взятых, и больше всей нашей матушки-Земли? Через два года у нас будет. Так бабахнет, что мама не горюй! А ты: деньги, деньги! Кому они нужны будут тогда, твои деньги? А, Маша? — Что ты мне тут заливаешь? Какое еще космическое тело? Я пока что вижу одно тело, уже почти бесчувственное. Ну, куда, куда ты укладываешься прямо на пол? А ну, двигай ножками, на диван ляжешь. Так уж и быть, я с тобой завтра разберусь, горе ты мое! Ты мне все расскажешь: и откуда так поздно пришел, и куда больше половины зарплаты девал, и почему от тебя не моими духами пахнет. О, захрапел! А мне теперь тут сидеть одной и переживать, за индонезцев этих, за голодных, как он их назвал-то… бесенят этих, за тело это космическое… Даже и не знаю, что я с тобой сделаю, когда однажды разлюблю! А ведь недолго осталось… Марат ВАЛЕЕВ.

Ты посмотри, как день сегодня тих. Как слёгшую траву подёрнул иней. Мне хочется куда-нибудь уйти По зыбкости кривых и узких линий, По шорохам листвы, седой, как дым, В плену осинок – тонких, словно спицы. Бродить по тропам, путая следы Под резкий вскрик вспорхнувшей с ветки птицы. Под уханье встревоженной совы, Под треск сухих ветвей и чёрных сучьев; Ослепнув от холодной синевы, Оглохнув от осеннего беззвучья, От немоты невысказанных фраз, От слов, застрявших намертво в гортани; От тишины, обрушившейся враз На всю меня... На контуры и грани, На силуэты оголённых крон, На хрупкие штрихи кустов печальных, Застывших над тропою с двух сторон. И в этой тишине необычайной Мне жизнь моя полюбится опять, И осознаю я, пускай отчасти, Что у себя лишь Я могу отнять Права на это, собственное, счастье. Юлия Вихарева #ЮлияВихареваОгонëкДуши

Надежда Михалина БЕДОНОСЕЦ Георгий с трудом открыл тяжёлые веки. Перед глазами, наваливаясь сверху и вызывая резкую боль, заметалось кровавое небо. Подкатила тошнота. Снова закрыв глаза, мужчина почувствовал некоторое облегчение. Нестерпимо болела голова. В горле пересохло так, что казалось, будто кто-то затолкал ему в рот большой комок бумаги, который он тщетно пытается вытолкнуть растрескавшимся от жажды языком. Из груди невольно вырвался хриплый стон. Георгий попытался приподняться и сесть. Взгляд выхватил из надвигающихся сумерек молодую берёзовую посадку и линию железной дороги. Яростная вспышка боли, молнией пронизавшая всё тело, заставила вновь рухнуть на холодную землю. Сознание отключилось. Он пришёл в себя от чьих-то тёплых, влажных прикосновений к лицу. Каждой клеточкой измученного тела Георгий ощущал жуткий холод. Попробовал пошевелить руками, но эта попытка не увенчалась успехом: видно, руки замёрзли так, что он их просто не почувствовал. Превозмогая первобытный животный страх, открыл глаза. Маленький белый щенок, дрожа всем своим тщедушным тельцем, с любопытством смотрел на него слезящимися глазами. Мужчина с облегчением вздохнул. Тяжело, как мельничные жернова, заворочались мысли в его голове. Он никак не мог понять, где находится и как здесь оказался. Накатившийся издалека грохот железнодорожного состава отозвался в голове гулом колокольного набата и постепенно удалился. Щенок, словно пытаясь успокоить Георгия, лизнул его в щёку и почтительно уселся в сторонке, склонив набок лохматую голову. Тихонько повизгивая, он преданно смотрел в глаза большого, беспомощного мужчины с распухшим синим лицом и затёкшими кровавыми глазами. «А ведь я этой маленькой животинке жизнью обязан. Не окажись его рядом, так и замёрз бы здесь», – подумал Георгий. Боль в теле притупилась, и он смог присесть и оглядеться. Место было незнакомое. Заметно стемнело. Белые стволы берёз еле-еле проступали из окружающего мрака. Быстро приближающиеся огни поезда высветили деревья и кусты близ железнодорожного полотна. Ни дороги, ни тропинки, ничего другого, что указывало бы, куда идти. Отчаяние сжало сердце железными тисками. «Электричка, – глядя вслед удаляющемуся поезду, вспомнил Георгий, – я ведь ехал в электричке с мужиками нашими, с лесопилки. Ну да, а потом Колюха с Семёном вышли на своей остановке, а я дальше поехал…» Щенок, тоненько скулящий и тёршийся о ноги, так и не добившись внимания и ласки от человека, стал уходить, обречённо опустив кудлатую голову. Плотная, полная жуткой неизвестности темнота окутала мужчину. Он отрешённо смотрел на удаляющееся от него белое пятнышко, которое становилось всё меньше и меньше, пока не превратилось в едва различимую точку, и вдруг отчаянно рванулся вслед за щенком, как за последней надеждой на спасение. Сделав несколько неловких шагов, Георгий упал и дальше пополз, обдирая руки и ноги о мёрзлые комья земли, натужно хрипя и стоная от вновь навалившейся и терзающей всё тело боли. Только одна мысль билась в обезумевшем мозгу: «Ползти, ползти, ползти…» « Ползти, ползти, ползти…» Мужчина метался в бреду и повторял одно и то же слово. Анна с тревогой вглядывалась в лицо незнакомца, волею судьбы оказавшегося на её пороге. О её ноги преданно тёрся маленький белый щенок, которого тоже пришлось обогреть и приютить. Вспоминая тот поздний вечер, когда эта странная парочка появилась в её жизни, она не переставала удивляться, каким ветром и почему именно в её, стоящий на самом краю посёлка, вдовий дом их занесло в эту осеннюю непогодь. Ведь не жить бы им обоим, не выйди она так поздно запереть на засов ворота. Никогда не запирала, а тут – на тебе, будто почудилось что-то, и оторопь взяла. Преодолевая страх, перекрестила спящего сынишку и вышла во двор. От распахнутых настежь ворот прямо под ноги к ней подкатился пушистый белый комочек и радостно заскулил. Анна взяла щенка на руки и, успокоившись, хотела вернуться в дом, но услышала стон. Боязливо оглядываясь, вышла за ворота и чуть не споткнулась о лежащего на земле человека. Кто он? Откуда? Добрый ли человек или разбойник с большой дороги? Беспомощно оглянувшись и не зная, что предпринять, женщина нерешительно присела на корточки возле незнакомца и осторожно прикоснулась к его лбу. « Господи, да он в жару! Пропадет ведь, кто бы ни был, а в первую очередь – человек!» И заметалась, закружилась вокруг, не зная, как подступиться к этому грузному и тяжёлому, не по её силам, мужчине. Подхватив под мышки, напрягая все силы, потащила к дому. Несколько раз останавливалась, чтобы передохнуть, затем снова упрямо, срывая в кровь пальцы, волокла непослушное тело. И вот уже пятый день тревога за жизнь незнакомца не покидает Анну. Он не приходит в себя, температура только-только начала спадать. Местная фельдшерица определила у него воспаление лёгких и, увидев следы побоев на теле, вызвала участкового. Тот не замедлил явиться. – Ну, что тут за гость у тебя, соседушка? – участковый Степан Васильевич осмотрел незнакомца, озадаченно почесал затылок. – Не с моего участка мужичок-то. К воротам, говоришь, приполз? Странно. Ни документов, ни денег при нём нет. Видно, ограбили и избили бедолагу. С одним человеком он справился бы, крепкий, видать, мужик. Тут целая компания орудовала. Насмерть били, а он вот выжил. Это сколько же он на ледяной земле провалялся, что воспаление подхватил, и откуда полз? – Что же мне теперь делать-то, Василич? Побаиваюсь я, ведь одна живу с малым дитём, вдруг лихой какой человек? – Нет, мама, он добрый, – выглянувший из соседней комнаты ясноглазый шестилетий мальчик подошёл к участковому и светло ему улыбнулся, – здравствуйте, дядя Степан. – А откуда же ты знаешь, что добрый он, Василёк? – Степан достал из кармана шоколадную конфетку, протянул мальчугану, прижал к себе хрупкое детское тельце. – Знаю. Чувствую, – серьёзно ответил Василёк и, зажав в кулачке конфетку, снова отправился в свою комнату. – Я полежу ещё, ладно, мам? На глазах Анны невольно закипели слёзы. Участковый проводил ребёнка тревожным взглядом. Женщина пошла вслед за сыном и вскоре вернулась. – Заснул. – Ну, что питерские врачи-то говорят? Помогут они Васятке? Женщина тяжело вздохнула. – Сказали, что только в Германии делают такие операции на сердце, какая Васеньке моему нужна. И стоит это огромных денег. А я и в Петербург-то съездила, в долги по уши влезла, какая уж мне Германия… Анна тяжело опустилась на стул, уже не сдерживая слёз и даже не пытаясь вытирать их. – Да за что же мне всё, Господи? Одна радость в жизни – Васенька… – Подожди, Анюта, придумаем что-нибудь, выручим ребятёнка. А может, и наши врачи научатся такие операции делать. Степан неуклюже засуетился вокруг Анны, не зная, чем утешить бедную женщину, и всё говорил, говорил что-то, пока Анна движением руки не остановила поток его красноречия. – Никто мне не поможет уже, Степан. Врачи сказали, не больше года осталось Васятке… – Да ты погоди, погоди… да как же так-то? Не может же быть такого. Придумаем что-нибудь… Я вот в город на днях поеду, зайду там… – Где я только не была, Степан Василич, со своей бедой. Не нужны мы никому без денег. – Ну, ладно, не отчаивайся, Анюта, найдём выход. А я сейчас фотографии твоего болезного по райотделам разошлю, может, удастся личность установить, а то ведь, действительно, не знаем, что за человек и откуда. – Из Гуреевки я. Георгием зовут. Георгий Шувалов. Голос лежащего на кровати мужчины был так слаб, что прошелестел еле слышно, но Степану и Анне от неожиданности показалось, будто гром прогремел. – Из Гуреевки? Это, почитай, вёрст сорок с гаком будет отсюда. – Участковый озадаченно поскрёб затылок. – Каким же ветром тебя к нам занесло? – Домой мы ехали с мужиками на электричке, с заработков. – Ну, извини, мил человек, но никаких заработков при тебе не было. И документов тоже. Потому и решил я личность твою устанавливать. Степан поднёс табурет к кровати Георгия, присел. – Георгий, значит? Победоносец, как тёзка твой. Не иначе. То, что жив ты и разговариваем с тобой – это чудо. Да вот ей, Аннушке, – он кивнул головой на женщину, – спасительнице своей, спасибо скажи. – Бедоносец. – Георгий слабо улыбнулся. – Не победоносец, а бедоносец. Клавдия моя так меня зовёт. Да и есть за что, видно. Невезучий я. Вот, опять в какую-то историю попал. Лоб Георгия покрылся испариной. Снова накатила слабость, и он прикрыл глаза, облизнул пересохшие губы. Анна быстро метнулась на кухню, вернулась со стаканом воды. – На-ка, попей вот, полегче станет, – участливо произнесла она, приподнимая с подушки голову своего невольного постояльца. Мужчина с трудом сделал несколько судорожных глотков и благодарно взглянул на Анну. От этого взгляда она почему-то смутилась и заспешила на кухню поставить на место стакан. – И что же с тобой произошло-то, что ты оказался здесь, можно сказать, у чёрта на куличках, да ещё в таком виде? – снова попытался продолжить разговор участковый. – Пьянствовали, поди, с мужиками дорогой? – Да нет, не пью я. Мужики, правда, купили на вокзале два литра пива. Ну, что это – на троих-то? Так, баловство одно. – За что же они так тебя изувечили, коли не пили вы, что и жена родная теперь не узнает? – Нет, не они это. Они вышли на своей остановке, точно помню. А я посидел ещё немного и вышел в тамбур покурить. А дальше не помню ничего. Будто молнией в голову стукнуло, и очнулся уже в поле где-то, от холода. – Да, весна в этом году суровая, – подтвердил Степан, – морозы не спадают никак. Кабы не Анна – не жить тебе. – Щенок… Щеночек беленький такой, я за ним, помню, полз… – Твой, что ли, щенок-то? – Анна подошла к кровати, встала у изголовья. – Весёлый такой кутёнок, ласковый. А звать и не знаем как. – Мам, давай его Снежком назовём. К Анне подошёл Василёк, спрятался смущённо за её юбку. Женщина ласково прижала к себе сына, погладила по голове. – Проснулся, сынок? Можно и Снежком, только, может, у него уже кличка есть? – Анна вопросительно глянула на Георгия. – Нет, не моя это псинка, и звать не знаю как. Так что пусть будет Снежок. Ну, а тебя как зовут? – Георгий перевёл взгляд на мальчонку. Всё ещё смущаясь и выглядывая из-за материнской юбки, малыш тихо произнёс: – Василёк. – Василёк? И впрямь, василёк, вон глазки-то какие у тебя красивые, голубенькие. Василёк-мотылёк. А я дядя Жора. Будешь со мной дружить? – Бу-у-у-ду! – нараспев произнёс мальчик и широко и открыто заулыбался. – Ну, ты отдыхай пока, Георгий, а я подумаю, что с тобой дальше делать и как твоей беде помочь. Степан поднялся с табуретки, привычным движением надвинул на лоб форменную шапку. Анна пошла проводить его до порога. – Мне домой бы теперь, что же я тут людей стесняю, – догнал их в дверях слабый голос Георгия. – Слаб ты пока домой-то, – Анна укоризненно покачала головой, – фельдшерица ещё пять дней ходить будет уколы делать. Да погоди, хоть синяки сойдут, чего народ-то пугать. Пойду-ка я петуху голову отрублю, бульон сварю, тебе теперь сил надо набираться, на поправку идти. Она сняла с гвоздя фуфайку, надела, покрыла голову полушалком и вышла вслед за участковым на улицу. – Похожу, пожалуй, по окрестностям, – поделился своими планами Степан, – может, найду чего. Скорее всего, от железной дороги он полз. А деньги и документы мог и выронить. Хорошо хоть, знаем теперь, кто он и откуда. А Василёк в это время робко подошёл к кровати Георгия и, с надеждой заглядывая в его глаза, не по-детски серьёзно спросил: – Дядя Жора, а зачем ты домой хочешь уходить, разве ты не мой папа? – Нет, я не твой папа. А разве нет у тебя папы, Василёк? – Нет, я его ни разу не видел. – Малыш горестно вздохнул. – Вот если б был у меня папа, я был бы здоровый. Ведь папа, он большой и сильный, он бы спас меня, правда, дядя Жора? – Правда, правда, малыш, – Георгий разволновался, чувствуя, что мальчонка невольно открывает ему какую-то горькую тайну и почти физически ощущая боль, которая притаилась в этой маленькой семье, – но ты не волнуйся, папка твой обязательно к тебе придёт, он просто не может пока, но ты же его подождёшь, Васенька? – Подожду. – Мальчик залез на табуретку, сел рядом с Георгием. Мужчина протянул к нему руку, и Василёк доверчиво положил в неё свою маленькую тёплую ладошку. – Я сначала думал, что дядя Степан мой папа, а оказалось, что он только папин друг, а отец для Настьки и Федьки. А теперь вот и ты не мой папка. Мне мамка тоже говорит, что он придёт, а когда придёт? – и мальчик снова вздохнул. – Васятка, пусть дядя Жора отдохнёт, иди пока, поиграй. Анна зашла в дом с зарубленным петухом, которого предусмотрительно, чтобы не пугать ребёнка, сунула в холщовый мешок. Георгий с сожалением выпустил из рук мягкую ладошку ребёнка, который послушно пошёл в свою комнату. Мысль, что этот, похожий на ангелочка, белокурый мальчуган глубоко несчастен, не давала ему покоя. Так и не дождавшись, пока выйдет из кухни Анна, отправившаяся туда готовить бульон из петуха, и не придумав повода, чтобы осторожно расспросить её, какого спасения ждёт от отца Василёк, мужчина вновь забылся тяжёлым зыбким сном. …Какой-то молодой рыжий парень, склонившись к лицу, злобно и нагло усмехается: «Ты глянь, не окочурился ещё! Ванёк, двинь ему ещё разок промеж рогов!» Боль, невыносимая боль и кровавый туман в глазах. И уже другой голос, картавый и писклявый: «Доставай бабло и валим, что вы там возитесь с этим боровом?» И снова сквозь боль наплывает рыжий: «Да он живучий какой, гад! Косой, квалификацию растерял?» Опять картавый: «Валим отсюда, валим!» «Отожми дверь, Косой!» В какой-то момент приходит осознание, что за этой дверью, если её отожмут – тьма и пустота. Неминуемая смерть. – Не-е-е-е-ет! – Георгий кричит и отчаянно сопротивляется, но чьи-то сильные руки подхватывают и бросают его в бездну. Темнота окутывает, давит, душит, леденит сердце… – Не-е-е-ет! Спасительная полоска света прорезает темноту. Но это не свет, это блестит золотой зуб во рту рыжего, он мягким женским голосом зовёт: – Георгий, Георгий! Мужчина открывает глаза, с облегчением вздыхает: слава богу, только сон. – Ты кричал… – Анна обеспокоенно положила руку на лоб Георгия. – Прости, напугал я вас. Сон приснился. – Хорошо ещё, Васятка на улицу ушёл. Перепугался бы не на шутку. Ты, Георгий, поешь давай, пятый день уже мечешься. Но теперь дело на поправку пойдёт. Фельдшерица приходила, сказала, кризис миновал. Движения Анны были плавны и женственны. И сама она была такая по-домашнему спокойная и уверенная, что Георгий вдруг почувствовал блаженное умиротворение, будто сто лет уже живёт в этом доме, с Анной и Васяткой. Захотелось встать и сделать для них что-то доброе. Он попытался приподняться, но голова закружилась, и Георгий вновь обессилено рухнул на подушку. – Вот такой я герой, – смущённо усмехнулся Анне, появившейся с миской бульона в руках. – Да уж, рановато распрыгался. Анна подбила подушки под Георгием так, что он смог присесть, и начала его кормить с ложечки бульоном. – Да что ты, Аня, что я, дитё, что ли, малое? Давай я сам. Но руки его предательски дрожали от слабости, и Анна, не слушая больше возражений, благополучно скормила бульон Георгию. Потом снова сходила на кухню и вернулась с горячей водой, полотенцем и бритвенным прибором. – А теперь – мыться, бриться, одеколониться! – набросив на руку полотенце, она склонилась перед ним в шутливом полупоклоне. Процедура бритья доставила Георгию непередаваемое наслаждение. Какие мягкие, нежные руки у этой женщины! И всё-то с шутками да прибаутками, с улыбкой. Клавдия, с которой связал свою судьбу двадцать лет назад, разве стала бы вот так… С тоской подумал, какой скандал закатит ему жена, когда явится он домой без документов и без денег. Её визгливый голос будет слышать вся деревня: «Явился, бедоносец несчастный! Гляньте, какая медаль мне на шею! А я теперь корми-пои его! Глянь, Лидок, отец явился, кормилец наш! Не видать тебе, Лидка, ни платья нового, ни пальто в школу!» И шестнадцатилетняя, белобрысая и конопатая, как индюшиное яйцо, Лидка, бросив презрительный взгляд на отца, побежит в дом, громко хлопнув дверью, и будет демонстративно реветь белугой, сидя под окном, чтоб все соседи слышали, какой у неё плохой отец. Бедоносец, одним словом. Дверь заскрипела, и вбежал возбуждённый Васятка: – Мама, мама, дядя Жора! На реке лёд пошёл! Анна раздела сынишку, посадила за стол, налила молочного супа. Малыш с удовольствием ел, а сам взахлёб рассказывал, как они с ребятишками испугались, когда раздался треск и грохот, а потом увидели, что льдины начали наползать друг на друга и с шорохом, увлекая за собой летние мосточки, поплыли вниз по реке. Похожие на огромных чудовищных зверей, они то выныривали из воды, то вновь накрывались сердитыми серыми волнами.