ОКЕАН МУДРОСТИ

«ДЕВЯТНАДЦАТИЛЕТНЯЯ ВНУЧКА ПРИЗНАЛАСЬ БАБУШКЕ, ЧТО ЖДЁТ РЕБЁНКА. РОДИТЕЛИ ЕЩЁ НЕ ЗНАЮТ» На Радоницу я, как каждый год, с утра пошла на кладбище прибрать могилки моих родителей. День выдался тёплый, ясный, и народу было много: кто красил оградки, кто сгребал прошлогоднюю листву, кто сидел тихонько, поминая своих. Через ряд от меня возились у могилы две женщины: пожилая, в старой куртке, и совсем молоденькая, в джинсах и светлой ветровке. Пожилую я узнала, это была Римма Васильевна Волкова, вдова нашего бывшего ветеринара Алексея Ивановича. А девушка, видно, её внучка, приехала из города помочь. Внучка красила оградку серебрянкой, и я заметила, что она то и дело откладывает кисть и отворачивается. А потом вдруг побледнела, выронила кисть в траву и опустилась прямо на землю. Римма Васильевна охнула, я тоже бросилась к ним с бутылкой воды, которая была у меня в сумке. Девушка выпила несколько глотков, отдышалась и сказала, что это от запаха краски. Но бабушка посмотрела на неё долгим взглядом, каким смотрят только много повидавшие женщины. Внучку звали Лера, ей было девятнадцать, она училась на втором курсе педагогического университета в областном центре. Когда ей стало легче, она села на скамейку у дедовой могилы и долго смотрела на его фотографию на памятнике. А потом сказала, тихо, не поднимая глаз, обращаясь не к бабушке, а к деду, что ждёт ребёнка. Что уже десять недель. И что мама с папой ещё ничего не знают. Я хотела отойти, но Римма Васильевна удержала меня за руку, будто боялась остаться с этой новостью одна. Она села рядом с внучкой и спросила только одно: кто отец. Лера ответила, что его зовут Тимофей, ему двадцать один, он учится в аграрном университете и подрабатывает курьером. Что он знает и сам первым сказал, что женится. А родителям она боится сказать, потому что мама давно всё за неё решила. Мама Леры, Елена, дочь Риммы Васильевны, работает завучем в городской школе. По словам Леры, мама с первого класса твердила ей про красный диплом, магистратуру и хорошую должность, а о замужестве велела даже не думать до двадцати семи. Отец, Игорь, человек строгий, военный в отставке, на Леру никогда не кричал, но одного его взгляда хватало, чтобы она чувствовала себя виноватой. И Лера была уверена, что после такой новости родители от неё отвернутся. — Я и приехала к тебе на Радоницу, бабуль, чтобы тебе первой сказать, — призналась Лера. — Думала, у деда сил наберусь. Он бы не ругал. Римма Васильевна долго гладила внучку по голове и ничего не говорила. А потом вдруг рассмеялась, тихо и как-то светло, и Лера посмотрела на неё испуганно. Она сказала, что сама вышла замуж в девятнадцать, и тоже не с пустыми руками. Что её мама, Лерина прабабушка, целый год не хотела знать ни её, ни деда Алексея. А родилась у них тогда девочка, Леночка, та самая Лерина мама, которая теперь велит дочери не думать о замужестве до двадцати семи. Лера смотрела на бабушку во все глаза. Оказалось, она понятия не имела, что её собственная мама родилась, когда той было девятнадцать. Римма Васильевна рассказала, что в семье об этом никогда не говорили, а Елена, видно, со временем и сама забыла, с чего всё началось. И сказала внучке, что объясняться с родителями они будут вместе, на майские праздники, у неё дома, за одним столом. Мы с Риммой Васильевной вместе докрасили оградку, пока Лера сидела в тени. Работали молча, каждая думала о своём. Я поглядывала на девушку, которая сидела, обхватив колени, и смотрела на дедову фотографию. Мне вспомнилось, как тяжело бывает в девятнадцать лет нести тайну, которую боишься сказать самым родным людям, и как легко становится, когда её наконец кто-то разделит. Перед уходом она поблагодарила меня за воду и попросила никому пока не говорить. Я пообещала и сдержала слово. А в середине мая Лерина бабушка сама пришла ко мне вечером и рассказала, как всё прошло. Елена с Игорем приехали к ней на майские, как обычно, сажать картошку. Вечером, когда огород был вскопан, Римма Васильевна накрыла стол, а Лера, бледная, встала и сказала родителям правду. Елена сначала онемела, а потом расплакалась и ушла в другую комнату. Игорь не сказал ни слова, вышел во двор, взял колун и до темноты колол дрова, которых и так было на две зимы вперёд. Римма Васильевна пошла к дочери. Села рядом с ней на кровать и напомнила ей, сколько было ей самой, когда родилась Леночка. Елена, по её словам, сначала отмахнулась, а потом притихла и спросила, почему мать никогда ей этого не рассказывала. Мать ответила, что стыдилась, а потом пожалела, потому что стыдиться было нечего. — У меня ведь вся жизнь из-за тебя сложилась, Лена, — сказала она дочери. — Самое лучшее, что у меня есть, началось с того, что я испугалась в девятнадцать лет. Утром Игорь первым подошёл к дочери. Сказал, что хочет видеть этого парня, и не когда-нибудь, а в ближайшие выходные. Жених приехал в субботу вместе с матерью, худой, высокий, в отглаженной рубашке, и, как рассказывала Римма Васильевна, так волновался, что разлил чай на скатерть. Но держался он по-мужски, на все вопросы Игоря отвечал прямо и сказал, что уже договорился о летней практике в агрохолдинге, где после неё обещают взять на работу. А его мать, медсестра из соседнего района, привезла с собой банку мёда и сказала, что поможет молодым чем сможет, потому что сама растила сына одна. После этих слов Игорь, по словам Риммы Васильевны, впервые за вечер улыбнулся. Дальше всё пошло так, как идёт у обычных людей. В июле Лера с Тимофеем расписались, скромно, без белого платья, а свадьбу отметили в саду у Риммы Васильевны, за одним столом с обеими семьями. Летнюю сессию Лера сдала, а с октября оформила в университете академический отпуск, чтобы потом вернуться и доучиться. Сняли они однокомнатную квартиру недалеко от его работы, а на первые два месяца после родов к ним переехала бабушка. В ноябре у Леры родился сын. Роды прошли хорошо, в областном перинатальном центре, и Тимофей встречал жену на выписке с охапкой жёлтых хризантем, которые чуть не уронил, когда ему передали конверт с малышом. Назвали его Алёшей, в честь прадеда, ветеринара, на чьей могиле Лера впервые сказала вслух свою тайну. И самой счастливой бабушкой, как рассказывала мне Римма Васильевна, стала Елена. Та самая, которая велела дочери не думать о замужестве до двадцати семи, теперь каждые выходные приезжает к внуку и, говорят, носит в сумке его фотографию. На следующую Радоницу я снова пришла на кладбище, и снова через ряд от меня хлопотали Волковы. Только теперь их было четверо: Римма Васильевна, Лера, Тимофей и пятимесячный Алёша в слинге на груди у отца. Отец подновлял краску на ограде, Лера убирала листву, а прабабушка сидела на скамейке и рассказывала деду, глядя на его портрет, как зовут правнука. Увидев меня, она помахала рукой и улыбнулась так, как улыбаются люди, у которых всё хорошо. Дорогие мои девочки. Если ваша взрослая дочь или внучка пришла к вам с такой новостью, не кричите и не торопитесь хоронить её будущее. Ребёнок — это не беда, а новый человек в вашей семье. В девятнадцать лет можно и учиться, и растить малыша, если рядом есть люди, которые не отвернутся. Подумайте не о том, что скажут соседи, а о том, что ваш внук уже живёт и ждёт, когда его полюбят. А ещё не прячьте от детей свою собственную молодость. Может быть, ваша история, о которой вы молчали всю жизнь, однажды поможет вашей дочери понять свою. Мы все когда-то были молодыми и испуганными, и нам тоже нужна была рука, которая не оттолкнёт. Будьте этой рукой для своих. Мира, душевного тепла, взаимной заботы и настоящего человеческого участия каждому вашему дому!

— Ты к Кривой Варваре один не ходи. И если позовёт — в дом не заходи. Мишка перестал грызть яблоко. — Почему? Баба Тоня оглянулась на соседние дворы и понизила голос: — Потому что во время войны она детей уводила. — Куда? — А кто его знает… Ночью приходила, стучала в окно: «Одевай малого». Брала ребёнка за руку — и уводила. Некоторые потом вернулись. А некоторые нет. — Совсем? — Совсем. В этот момент калитка напротив скрипнула. На дорогу вышла Варвара Матвеевна. Маленькая, сухая, в тёмном платке. Левую ногу волочила за собой, оставляя в пыли неровную борозду. Остановилась возле лавки. — Чего языками мелете? Баба Тоня сразу принялась перебирать горох. — Больно надо про тебя говорить. Варвара посмотрела на Мишку. — Михайла, матери скажи: малины завтра принесу. И пошла дальше. Только когда её калитка хлопнула, баба Тоня перекрестилась: — Вот видал? Чует. Мишка тогда посмеялся. А через неделю Варвара сама позвала его. — Михайла! Подсоби. У магазина стоял мешок муки. Мишка вспомнил бабу Тоню. «В дом не заходи». — Мне домой надо. — Так иди. Варвара подхватила мешок сама, сделала два шага и поморщилась. Мишке стало совестно. — Давайте уж. Он донёс муку до её дома. Дом оказался совсем не ведьминским. Чистые занавески, календула под окнами, банки сохнут на заборе. Мишка поставил мешок на крыльцо. И вдруг из дома донёсся детский плач. Он застыл. Снова. Тоненькое: — Уа-а… Варвара быстро открыла дверь. — Чего стоишь? — Там… ребёнок? Лицо её вдруг стало жёстким. — Домой иди. Мишка бежал до самой своей калитки. А ночью почти не спал. «Некоторые не вернулись» -крутилось в голове На следующий день любопытство победило. Он прокрался к Варвариному окну и услышал: — Ну всё, маленький… Сейчас накормлю. Мишка привстал на цыпочки. На столе стояла коробка. Варвара склонилась над ней. Он отшатнулся и зацепил ведро. Дверь распахнулась. — Ах ты шпион! Мишка приготовился бежать. А Варвара вышла на крыльцо с серым котёнком. — Вот твой ребёнок. Кошка бросила. Третий день из пипетки кормлю. У Мишки запылали уши. Варвара прищурилась: — Ведьмы детей по пятницам едят. Сегодня вторник. Мишка прыснул. Так они и подружились. Он стал заходить к ней после школы. Колол щепки, таскал воду, зимой чистил дорожку до калитки. Варвара кормила его блинами, картошкой со шкварками и ругала за двойки. Но про войну не рассказывала. Однажды Мишка всё-таки спросил: — Матвеевна, а правда вы детей уводили? Ложка в её руке замерла. — Правда. — Куда? — Куда надо. — А почему некоторые не вернулись? Она поставила перед ним тарелку. — Ешь. — Но… — Мишка. Так она произнесла его имя, что он больше не спросил. Весной Варвара заболела. Её увезли в районную больницу, а ключ от дома оставили Мишкиной матери — кормить кота. На третий день Мишка полез на чердак. Там он и нашёл жестяную коробку. Фотографии. Письма. И один маленький детский ботинок. На первой фотографии стояла молоденькая девушка. Худая, с длинной косой. Варвара. А вокруг неё — дети. Четырнадцать человек. На обороте было написано: «Наши. Ноябрь 1942 года». Мишка раскрыл письмо. «Дорогая Варя. Не знаю, помните ли Вы меня. Я тот мальчик, которого Вы несли через болото…» Второе: «Тётя Варя, маму я больше не нашла. Но я выжила…» Третье: «У меня теперь двое сыновей. Если бы не Вы, их бы тоже не было…» Мишка сидел прямо на пыльном полу. Потом взял маленький ботинок. — Положи. Он вздрогнул. Внизу стояла Варвара. Вернулась из больницы раньше. — Я матери твоей что сказала? — Она меня не пускала. — А ты? — Сам полез. — Паразит. Мишка спустился. — Матвеевна… Расскажите. Она долго молчала. А потом села у окна. В сорок втором ей было семнадцать. В соседнем селе немцы собирали людей перед отправкой. Там были дети — сироты, потерявшиеся, те, у кого родителей уже не осталось. Первую девочку Варвара вывезла под грязным бельём. Потом ещё двоих. Потом пятерых. Ночами детей уводили через лес и болото к своим. — Поэтому вы хромаете? Варвара кивнула. Во время последнего перехода их заметили. Стреляли вслед. Варвару ранили в бедро. Её брат Степан остался прикрывать детей. — А сам? — Не вернулся. Мишка посмотрел на ботинок. — А это чей? Варвара отвернулась. — Ванечки. Три года. Всю дорогу просился на руки. Он заболел ещё до перехода и умер у Варвары на руках, когда до своих оставалось меньше километра. Мишка понял. Вот откуда пошли слова: «Некоторые дети не вернулись». — А сколько вы спасли? — Не считала. Мишка посчитал за неё. С учительницей истории они подняли районный архив. Нашли документы подпольной группы. Нашли фамилию Степана. Нашли несколько спасённых детей. И одну строчку: «Через лесной маршрут переправлено не менее 37 несовершеннолетних». — Тридцать семь! — Мишка ворвался к Варваре прямо в грязных ботинках. — Матвеевна, тридцать семь! — Пол вытри сначала. — Вы слышите?! — Слышу. — Тридцать семь детей! Варвара продолжала чистить картошку. — Значит, тридцать семь. — Почему вы никому не рассказывали? Она пожала плечами. — А чего рассказывать? Война была. Каждый делал, что мог. — Вас ведьмой называют! — И что? — Вам не обидно? Варвара усмехнулась: — Мишка, если каждому дураку объяснять, что ты не верблюд, когда жить? К девятому мая Мишка подготовил школьный доклад. Варвара идти отказалась. Тогда Мишкина мать просто сказала: — Варвара Матвеевна, мне одной неудобно. Составьте компанию. — Врёшь ведь. — Вру. — Ладно. Пальто подай. Когда Мишка вышел на сцену, Варвара сидела в последнем ряду. А в первом — баба Тоня. Мишка начал без вступления: — В нашей деревне много лет рассказывают, что одна женщина во время войны уводила по ночам детей. В зале стало тихо. — Это правда. Баба Тоня подняла голову. — Говорят ещё, что некоторые дети после этого не вернулись. И это тоже правда. На экране появилась старая фотография. Семнадцатилетняя Варвара. И дети вокруг неё. — Только забыли рассказать, куда она их уводила. Мишка рассказал всё. Про лес. Про болото. Про брата Степана. Про пулю. Про тридцать семь детей. Про Ванечку, которого Варвара не смогла донести живым. Потом прочитал несколько писем. Последним было письмо от дочери одного из спасённых: «У моего отца было трое детей, семеро внуков и пятеро правнуков. Он всю жизнь помнил девушку Варю, которая вывела его из войны». В зале кто-то заплакал. Мишка посмотрел туда, где сидела Варвара. Она сердито вытирала глаза платком. А потом произошло самое тяжёлое. Люди начали опускать головы. Те самые, что годами говорили: Кривая. Ведьма. Детей уводила. Баба Тоня сидела совершенно белая. После выступления она подошла к Варваре. — Варь… — Чего? Тоня открыла рот. Не смогла ничего сказать. Варвара ждала. — Прости меня. — За что? — За язык мой поганый. Я ведь другим рассказывала. И детям рассказывала… Варвара посмотрела на неё долго. — Ну и дура. Баба Тоня заплакала. — Дура. — Чего ревёшь тогда? — Стыдно. Варвара вздохнула. Подвинулась на лавке. — Садись. И больше ничего не сказала. После того вечера деревня будто притихла. Люди здоровались с Варварой иначе. Мужики стали без просьбы поправлять ей забор. Соседские женщины приносили молоко, пироги, рассаду. Она сердилась: — Я что, помираю? Но однажды Мишка заметил на её столе сразу четыре пирога. — Опять принесли? — Тащат и тащат. — А вы выбрасывайте. Варвара посмотрела на него как на сумасшедшего. — Еду?! Осенью к её дому подъехала машина. Из неё вышла женщина лет шестидесяти и девочка-подросток. — Варвара Матвеевна? — Я. Женщина заплакала. — Мой отец был одним из тех детей. Варвара замерла. — Кто? Женщина назвала фамилию. Варвара сразу вспомнила: — Пашка… Рыжий такой? — Рыжий. — Жив? Женщина покачала головой. — Три года назад умер. Но прожил хорошую жизнь. Стал инженером. Вырастил троих детей. И подвела к ней девочку. — А это его правнучка. Варвара смотрела на девочку. — Как зовут? — Варя. Старуха вдруг отвернулась. — Чего Варя-то? Женщина улыбнулась сквозь слёзы. — Прадед так хотел. В тот вечер у Варвары в доме не хватило стульев. Соседи принесли табуретки. Кто-то поставил самовар. Баба Тоня принесла пирог с капустой. — Опять? — проворчала Варвара. — Ешь. — Тесто тяжёлое. — Всю жизнь такое ела. — Всю жизнь и молчала. Все засмеялись. Мишка сидел возле печки и смотрел на людей. На тех самых людей, которые ещё недавно переходили на другую сторону улицы, увидев Варвару. Теперь им было стыдно. И хорошо, что Варвара была жива. Потому что иногда человеку нужно успеть сказать «прости» не фотографии на стене и не холодному памятнику. А живому. Пока он сидит напротив тебя.

Вчера я узнала, что у нас в деревне можно вызвать скорую человеку, который об этом даже не подозревает. И не потому, что он без сознания. А потому, что он не понравился соседке. Всё началось с того, что Саша решил покрасить старую лавку возле дома. Лавка стояла у нас под окнами, облезлая, с торчащими гвоздями. Саша вытащил её на улицу, зачистил, покрасил. Поставил сохнуть у забора. Через полчаса к нам пришла женщина. Не Валя. Другая. В платке, с хозяйственной сумкой. — Это вы лавку покрасили? — Мы, — говорю. — А зачем? Я даже растерялась. — Ну… краска облезла. Она посмотрела на лавку. — А сидеть где? — Пока нигде. Она сохнет. — Мне до магазина идти тяжело. Я всегда здесь отдыхаю. И тут выяснилось, что лавка, которая стояла возле нашего дома, была не просто лавкой. Это была остановка. Не автобусная. Человеческая. Здесь отдыхали, ждали знакомых, обсуждали новости и иногда оставляли сумки, чтобы сходить за чем-нибудь забытым. Я говорю: — Так она завтра высохнет. Садитесь сколько хотите. Женщина посмотрела на меня так, будто я предложила ей подождать до следующей зимы. — А сегодня? — Сегодня нельзя. Покраситесь. Она ушла. Минут через двадцать появился Палыч. — Сань, ты чего лавку испортил? Саша вышел. — В смысле испортил? Я её покрасил. — Ну вот. Теперь бабки сидеть не могут. — Она завтра высохнет! — Ты им это объясни. Саша предложил поставить рядом два стула. Палыч сказал, что стулья не подойдут. — Почему? — На них неудобно втроём сидеть. В этот момент я уже начала подозревать, что мы случайно закрыли важное социальное учреждение. А потом приехала скорая. Остановилась прямо возле нашего дома. Фельдшер вышел и спросил: — Тут женщине плохо? Мы с Сашей переглянулись. — Какой женщине? — Нам сообщили, что пожилая женщина не может дойти до магазина. Сидеть негде, ноги отказывают. Саша медленно повернулся к лавке. Я тоже. Женщина с сумкой стояла через дорогу. Живая, бодрая. Смотрела, как фельдшер идёт к нам. — Это вы вызывали? — спросил он. — Я, — сказала она. — Что случилось? — Ноги болят. — Давно? — Да лет десять. Фельдшер посмотрел на неё. Потом на нас. Потом на свежевыкрашенную лавку. — А сегодня что изменилось? Женщина показала на Сашу. — Он лавку покрасил. Повисла такая тишина, что было слышно, как где-то за огородами лает собака. Фельдшер вздохнул. — Так. Давайте сначала давление измерим. Пока он доставал тонометр, Саша молча пошёл во двор. Через пять минут вернулся со старой скамейкой из сарая. Поставил рядом с лавкой. Женщина села. — Вот. Другое дело. Фельдшер убрал тонометр. — Давление нормальное. Жалобы ещё есть? Она подумала. — Спина иногда. — С этим в поликлинику. Скорая уехала. Палыч проводил её взглядом и сказал: — Сань, ты лавку-то в следующий раз зимой крась. — Почему зимой? — Зимой они дома сидят. Саша посмотрел на него. — Палыч, а ты раньше сказать не мог, что у нас тут остановка? — Так я думал, вы знаете. Вечером Лера спросила, почему возле нашего дома теперь две лавки. Я объяснила. Она посмотрела в окно. На старой скамейке уже сидели три женщины. — Мам, а если вы ещё и вторую покрасите, вертолёт прилетит? Не знаю. Но краску Саша убрал под замок.

Муж пожалел бензин, чтобы подвезти жену в мороз, а зря Термометр за окном показывал минус двадцать восемь, но северный ветер с реки превращал эти цифры во все сорок. Стекла старенькой девятиэтажки покрылись плотным слоем морозных узоров, сквозь которые с трудом пробивался серый утренний рассвет. Ольга стояла в прихожей, застегивая пуховик. Пальцы плохо слушались от сквозняка, тянувшего из подъездной двери. Она бросила взгляд на часы: семь утра. Если выйти прямо сейчас, есть шанс успеть на пригородную маршрутку, которая ходила раз в сорок минут и всегда бралась штурмом. На кухне щелкнул чайник. Игорь, ее муж, вышел в коридор в теплом махровом халате, неспешно потягивая свежесваренный кофе. От него пахло домашним уютом, корицей и ленивым субботним покоем. В отличие от жены, ему сегодня никуда не надо было спешить — на его складе был законный выходной. — Оль, ты серьезно собралась ехать? — зевнул он, опершись о дверной косяк. — Игорь, я же говорила. У мамы подскочило давление до двухсот, лекарств в их поселке не достать, скорая туда по сугробам два часа будет пробиваться. Я должна отвезти ампулы и тонометр. Это всего двадцать пять километров по трассе. Ольга замялась, на мгновение задержав дыхание, и тихо добавила: — Подвези меня, пожалуйста. Машина ведь под окном стоит. В такой мороз на остановке стоять — верная гибель, а потом еще от трассы пешком по проселку полтора километра... Игорь нахмурился, и его лицо мгновенно утратило сонное благодушие. — Ты с ума сошла? На улице почти тридцать! Мотор пока прогреешь, пока доедешь туда-обратно по гололеду... Это ж сколько бензина сожжет? Сейчас на холостых литра два уйдет, да по трассе в мороз расход бешеный. Литров восемь девяносто пятого в трубу! А цены на заправках видела? У нас каждая копейка на счету, я на замену резины коплю. Автобусы ходят, вон люди ездят — и ничего, никто не умер. Надень шапку потеплее. Ольга молча посмотрела на мужа. Не с обидой или гневом, а с какой-то странной, пугающей пустотой. За семь лет брака она привыкла к его патологической расчетливости. Сначала это казалось практичностью, бережливостью молодого хозяина. Но со временем экономия превратилась в культ, где человеческое тепло, забота и элементарное сострадание оценивались исключительно в денежном эквиваленте. Она ничего не ответила. Просто туже затянула шарф, взяла сумку с медикаментами и вышла в холодный подъезд. На улице мороз ударил по лицу ледяной ладонью, обжигая легкие. На остановке уже толпились закоченевшие люди. Маршрутка опоздала на двадцать минут, пришла битком набитая и даже не открыла передние двери. Следующую пришлось ждать еще сорок пять минут, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как мороз пробирается сквозь подошвы зимних сапог. Когда Ольга наконец добралась до развилки у материнского поселка, метель разошлась не на шутку. Дорогу замело. Полтора километра по колено в снегу показались ей бесконечным ледяным марафоном. К материнскому дому она подошла, едва чувствуя рук и ног, с побелевшими щеками и приступом тяжелого сухого кашля. Она спасла мать: вовремя сделала укол, напоила горячим чаем, дождалась фельдшера. Но к вечеру температура поднялась уже у самой Ольги. Под сорок. Тем временем Игорь провел день с полным ощущением собственной правоты. Он посмотрел сериал, пересчитал остаток на зарплатной карте и даже спустился во двор смести снег со своего подержанного, но ухоженного седана. Машина блестела, бак был полон на три четверти — идеальный порядок. Вечером Ольга не вернулась. Она прислала короткое смс: «Останусь у мамы, мне нехорошо». Игорь лишь хмыкнул: «Ну и отлично, заодно на обратном билете сэкономит». Ночью погода окончательно сошла с ума. Ветер завывал в вентиляции, мороз опустился до тридцати пяти. В четыре утра Игоря разбудил резкий звонок домофона. Потом — настойчивый стук в металлическую входную дверь. Он испуганно вскочил, набросил куртку и подошел к глазку. На площадке стоял сосед снизу, запыхавшийся, в расстегнутом пуховике. — Игорь, проснись! Во дворе трубу магистральную прорвало прямо возле парковки! Кипяток хлынул на открытый воздух, пар стоит стеной, а мороз моментально все в лед превращает! Твоя машина прямо в низине стоит, колеса уже наполовину в воде, если сейчас не отгонишь — ее до самого капота во льду похоронит, корпус поведет! Сон как рукой сняло. Машина была главной гордостью Игоря, его единственной крупной материальной ценностью. Забыв про шапку и перчатки, в одних домашних штанах и наспех натянутых ботинках, он вылетел во двор. Картина напоминала сцену из фильма-катастрофы: густые клубы горячего пара смешивались с ледяным воздухом, превращаясь в плотную ядовито-белую завесу. Из лопнувшей трубы бил фонтан горячей воды, заливая проезд. Вода, едва касаясь асфальта при тридцати пяти градусах мороза, стремительно застывала в вязкую ледяную кашу. Задние колеса его седана уже вмерзли на добрых десять сантиметров. Игорь бросился к водительской двери. Замок замерз намертво. Он дышал на ручку, ломал ногти, судорожно дергал металл. Наконец замок поддался с хрустом. Мужчина плюхнулся на ледяное сиденье, вставил ключ в зажигание. Стартер натужно завыл, двигатель чихнул раз, другой и... завелся. «Слава богу! — пронеслось в голове. — Сейчас сдам назад с раскачки и выскочу на пригорок». Он включил заднюю передачу, нажал на педаль газа. Колеса беспомощно шлифовали мокрый лед. Времени не было: горячая жижа поднималась все выше, грозя залить выхлопную трубу и пороги. Игорь лихорадочно газовал, мотор ревел, стрелка тахометра билась в красной зоне. И тут раздался глухой хлопок, двигатель затрясло, из-под капота повалил сизый дым, и панель приборов вспыхнула гирляндой аварийных датчиков. Из-за бешеной нагрузки в экстремальный мороз и ледяной пробки в системе охлаждения перегруженный мотор не выдержал: пробило прокладку блока, заклинило помпу, и двигатель заглох окончательно. Без признаков жизни. Игорь выскочил наружу. Ноги тут же провалились в обжигающе-ледяную жижу. Он попытался толкать машину руками, кричал, звал на помощь соседей, но те спасали свои автомобили. Через полчаса аварийная служба перекрыла воду, но было поздно: седан Игоря вмерз в монолитный ледяной панцирь почти по ступицы колес. В ледяной тишине раннего утра он стоял посреди двора, промокший, трясущийся от холода, с ободранными в кровь пальцами. Сэкономленные восемь литров бензина превратились в капитальный ремонт заклинившего двигателя, вызов тяжелого эвакуатора с гидромолотом для выдалбливания колес изо льда и покраску поврежденных порогов. Ущерб исчислялся сотнями тысяч рублей. Но самый сокрушительный удар ждал его впереди. В полдень позвонила соседка матери из поселка: — Игорь? Ольгу на скорой увезли в городскую инфекционку. Двусторонняя пневмония, температура сорок один, она без сознания. Врач сказал, переохлаждение страшное. Где ты был вообще?! Внутри у Игоря что-то оборвалось. Весь его выстроенный мир, где во главе угла стояла бережливость, рухнул в одну секунду. Деньги, машина, бензин — все это внезапно потеряло всякий смысл. Перед глазами стояло лицо жены, когда она уходила в метель: спокойное, печальное и бесконечно одинокое. Он помчался в больницу на такси, платя тройной тариф за срочность и мороз, не глядя на счетчик. Ольгу выходили. Две недели она провела под капельницами. Игорь каждый день сидел в больничном коридоре, приносил бульоны, дорогие лекарства, фрукты. Он продал свой разбитый, извлеченный изо льда автомобиль первому попавшемуся перекупщику за бесценок, чтобы оплатить отдельную палату, лучших реабилитологов и уход за тещей. Он впервые в жизни не считал рубли, не проверял чеки и не думал о завтрашнем дне. Когда наступил день выписки, за окном уже звенела первая мартовская капель. Солнце отражалось в лужах, пахло оттаявшей землей и новой весной. Ольга вышла на крыльцо больницы — бледная, похудевшая, но с ясным взглядом. Игорь ждал ее с большим букетом живых белых тюльпанов — первых цветов, которые он купил ей за последние пять лет. — Оля... — он подошел, не зная, куда деть руки. — Я вызвал хорошую машину. Поедем домой? Я все переосмыслил, правда. Я продал седан, я понял, какой был скотиной. Я никогда больше... Ольга мягко остановила его жестом. Она взяла цветы, вдохнула их свежий весенний аромат и посмотрела ему прямо в глаза. В ее взгляде не было ненависти. В нем было нечто гораздо более необратимое — взрослая, осознанная свобода. — Знаешь, Игорь, дело ведь было не в бензине, — тихо сказала она. Голос ее еще звучал хрипло после болезни. — И даже не в машине. Дело в том, что в тот морозный день я поняла: рядом со мной нет мужчины. Рядом со мной калькулятор. Когда близкому человеку холодно, его согревают, а не высчитывают стоимость тепла. Она вернула ему букет. — Ключи от квартиры на комоде. Вещи я заберу позже, поживу пока у мамы. Береги себя. И... постарайся научиться тратить сердце, иначе оно замерзнет насовсем. К крыльцу мягко притормозило такси, которое Ольга вызвала сама еще из палаты. Она села на заднее сиденье, захлопнула дверь и уехала навстречу новому, теплому весеннему дню, оставив мужа одного на залитом солнцем асфальте с букетом тюльпанов и запоздалым пониманием цены человеческих отношений. Как вы считаете, справедливо ли Ольга поступила, не дав мужу второго шанса после того, как он искренне раскаялся и попытался все исправить? Ирина Верещагина

Вчера внучка приехала без звонка и застала меня у Вити на коленях. Теперь, чувствую, эта история дойдёт до всей семьи. Сидели вечером на кухне. Витя что то рассказывал, потом говорит: «Иди сюда». Я говорю: «Куда я тебе пойду, старый». А сама подошла. Он меня к себе посадил, обнял. Сидим, смеёмся. И тут дверь открывается. Внучка стоит. Смотрит на нас. Мы смотрим на неё. Потом она выдаёт: «Я, наверное, попозже зайду». Витя смеялся так, что чуть меня не уронил. А мне потом стало даже интересно. Почему молодым можно обниматься, целоваться, сидеть друг у друга на коленях, а после 60 будто положено только давление вместе измерять? Мне 72. Вите 75. И если мне хочется обнять собственного мужа, я ещё у детей разрешения спрашивать не собираюсь. Хотя внучка теперь, наверное, перед входом будет три раза стучать. А вы как считаете, с возрастом такие вещи становятся смешными или вообще нет?

«НА ВЫПУСКНОМ СЫН ПОБЛАГОДАРИЛ СО СЦЕНЫ НЕ МАМУ, А ЧУЖУЮ ЖЕНЩИНУ ИЗ ЗАЛА» В июне моя давняя приятельница Зоя Михайловна получила по почте открытку. Белую, с золотыми буквами, а внутри было написано аккуратным почерком: «Приглашаю вас на выпускной вечер. Очень прошу прийти. Денис Орлов». Зоя Михайловна сорок лет проработала логопедом в детской поликлинике в городе, а на пенсии перебралась к нам в село, в родительский дом. Через её кабинет прошли сотни детей, и никакого Дениса Орлова она, как ни старалась, вспомнить не могла. Она пришла ко мне с этой открыткой вечером и долго вертела её в руках. Говорила, что это, наверное, ошибка, что ехать неловко и что в её годы по чужим праздникам не ходят. А сама, я видела, очень хотела поехать. Я предложила составить ей компанию, и Зоя Михайловна обрадовалась так, будто я подарила ей билет в театр. В субботу мы надели лучшие платья и поехали на автобусе в город. Торжественную часть устроили в городском Доме культуры, потому что в школьный актовый зал все желающие не помещались. Выпускники в костюмах и вечерних платьях сидели в первых рядах, за ними родители, бабушки, учителя. Мы с Зоей Михайловной сели в пятом ряду, с краю. Прямо перед нами сидела красивая женщина лет сорока пяти, в строгом синем платье, с уложенными волосами и такой прямой спиной, будто её привязали к креслу. А через два места от неё, отвернувшись, сидел мужчина с молодой женой, и без слов было понятно, что эти двое когда-то были семьёй. Сначала вручали аттестаты. Потом объявили, что от выпускников скажет слово золотой медалист Денис Орлов. Зоя Михайловна вцепилась мне в руку. На сцену вышел высокий светловолосый парень в сером костюме, встал к микрофону и спокойно оглядел зал. Женщина в синем платье выпрямилась ещё сильнее, и я поняла, что это его мама. Говорил Денис хорошо, просто, без бумажки. Поблагодарил классную руководительницу, учителя физики, директора, пошутил про школьную столовую, и зал смеялся. А потом помолчал и сказал, что одно особенное спасибо хочет сказать человеку, которого здесь почти никто не знает. — Зоя Михайловна, если вы пришли, встаньте, пожалуйста, — сказал он. — Я вас очень прошу. Зал зашевелился и стал оглядываться. Зоя Михайловна побелела, потом покраснела и медленно поднялась, держась за спинку кресла. Денис увидел её, и лицо у него стало совсем мальчишеским. Он рассказал, что двенадцать лет назад, когда ему было шесть, в их семье случилась беда, и он почти перестал говорить. Не мог выговорить даже своё имя, застревал на первой букве и плакал от злости. — А Зоя Михайловна целый год заново ставила мне речь, — сказал Денис. — Мы пели, отстукивали слова пальцами по столу, дули на свечку. Я ей тогда пообещал, что, когда вырасту, скажу речь со сцены и ни разу не запнусь. Вот, говорю. Спасибо вам. Зал аплодировал стоя. Отец Дениса хлопал громче всех, а его молодая жена вытирала глаза. Из первого ряда девочки-выпускницы передали Зое Михайловне огромный букет, и она села, спрятав лицо в цветы. И тут я увидела, как женщина в синем платье встала, взяла сумочку и, не глядя ни на кого, пошла по проходу к выходу. Не знаю, что меня толкнуло, но я пошла за ней. В фойе было пусто, только гардеробщица дремала за стойкой. Женщина стояла у большого зеркала и плакала зло, некрасиво, размазывая тушь. Я подала ей чистый платок, и она взяла его, даже не посмотрев, от кого. Её звали Марина. Она говорила со мной так, как говорят с чужим человеком, которому можно сказать всё. Что муж ушёл от них, когда Денису было шесть, ушёл к другой, вот к этой, что сейчас хлопает рядом с ним. Что она двенадцать лет тянула сына одна, на двух работах, платила репетиторам и не спала ночами перед его олимпиадами. А он со сцены благодарит женщину, которую видел в детстве один год, и ни слова не говорит о матери. — А отец сидит и хлопает, — сказала Марина. — Как будто это его заслуга. Я не успела ничего ответить, потому что в фойе вышла Зоя Михайловна со своим букетом. Сказала, что ей надо отдышаться, что сердце колотится, как у девчонки. Потом увидела Марину, остановилась и вдруг всплеснула руками. Сказала, что теперь вспомнила, кто такой Денис Орлов, потому что его маму она не забыла бы никогда. Зоя Михайловна рассказала, что Марина ходила с сыном на каждое занятие, весь год, и ни одного не пропустила. Садилась в уголке на детский стульчик с блокнотом и записывала все упражнения, а дома повторяла их с сыном каждый вечер. Но главное было даже не это. Есть одно правило, которое Зоя Михайловна даёт всем родителям заикающихся детей, и Марина выполнила его лучше всех. Правило простое и самое трудное на свете: никогда не договаривать за ребёнка слово, сколько бы он на нём ни застревал. — Большинство мам ломаются через неделю, — сказала Зоя Михайловна. — Ребёнок мучается, мама не выдерживает и подсказывает. А вы ждали. Вы мне сами говорили, что он слово «мама» по минуте выговаривал, а вы стояли и ждали. Марина смотрела на неё и молчала. Потом сказала тихо, что совсем забыла об этом. Что за двенадцать лет столько всего было, что тот год она вспоминала только как самый страшный в жизни. И тут через приоткрытые двери зала донёсся голос Дениса, усиленный микрофоном, и мы поняли, что он ещё не закончил. — И последнее, — говорил Денис. — Первое спасибо я обещал Зое Михайловне. А последнее, самое главное, я оставил маме. За то, что ты ни разу в жизни не договорила за меня ни одного слова. Ты всегда ждала. Мама? Мама, ты где? Марина сорвалась с места. Она вбежала в зал через задние двери, как девчонка, и встала в проходе, с размазанной тушью и моим платком в руке. Весь зал обернулся к ней. Денис увидел маму, засмеялся в микрофон и сказал, что теперь договорит. И договорил: что эту речь он репетировал полгода, и каждое слово в ней мамино, потому что когда-то она его дождалась. Дальше я смотрела уже от дверей, стоя рядом с Зоей Михайловной. Денис спустился со сцены, прошёл через весь зал и обнял маму прямо в проходе. Потом подвёл её к нам, и они стояли втроём, обнявшись вместе с букетом, а вокруг хлопали. Отец Дениса тоже подошёл, постоял рядом неловко и протянул бывшей жене руку. Марина подумала и пожала её. Обратно в село мы ехали последним автобусом. Зоя Михайловна всю дорогу держала на коленях свою открытку и молчала. Букет её мы пристроили на соседнее сиденье, и пассажиры то и дело на него оглядывались. За окном автобуса темнело, поля сменялись перелесками, а я думала о том, как легко было Марине так и не узнать, что сын сказал ей в конце. Заговорила Зоя Михайловна только у самого своего дома: сказала мне, что за сорок лет работы ей ни разу не говорили спасибо со сцены. И что она, кажется, зря всю жизнь думала, будто дети всё забывают. А в августе Марина прислала Зое Михайловне письмо, и Зоя Михайловна принесла его мне почитать. Марина написала, что Денис поступил в медицинский университет и мечтает стать детским неврологом, чтобы помогать таким же мальчишкам, каким был сам. В письмо была вложена фотография: Денис с аттестатом, а по бокам две заплаканные счастливые женщины, мама и Зоя Михайловна. Фотография эта теперь стоит у Зои Михайловны на буфете, рядом с открыткой. Дорогие мои девочки. Если вам показалось, что ребёнок забыл о вас, не уходите, не дослушав. Обида всегда торопится, а любовь иногда оставляет самое главное напоследок. Дослушайте до конца, прежде чем хлопать дверью. И помните, что самое трудное в материнстве не бессонные ночи и не деньги на репетиторов. Самое трудное — это ждать: пока ребёнок договорит, пока поймёт, пока сам дойдёт. Дети запоминают это на всю жизнь, даже если вам кажется, что они ничего не заметили.

– Здравствуйте, мама, - робко поздоровалась со свекровью Таня, переступая через порог квартиры родителей мужа. - Я вас не отвлеку от дел? – Что ты, что ты, Танечка! - искренне обрадовалась Елена Григорьевна. - Я очень рада, что ты пришла. Ты, голодна? – А вы? - спросила в ответ Таня. – Немножко, - рассмеялась свекровь. - Если ты не против, давай с тобой вместе пообедаем. – Хорошо, - кивнула Таня. - Давайте. Но только мы с вами будем есть мою еду. Ладно? – Что? - замерла Елена Григорьевна. – Вы, пожалуйста, не удивляйтесь, но я вам принесла баночку своего борща, - пояснила Таня. – Что это значит, Танечка?! - ещё больше удивилась свекровь. - Ты думаешь, у меня нечего поесть? - Нет-нет, вы не правильно меня поняли. Я вам сейчас всё объясню, - заволновалась девушка, вынимая из пакета литровую банку, в которой плескалась красная субстанция. - Мне очень нужно, Елена Григорьевна, чтобы вы попробовали это и сказали, что в моём супе не хватает. - Зачем? - Затем, дорогая Елена Григорьевна, что ваш Серёжа постоянно мне говорит, что ваш борщ вкуснее моего. - Серёжа так говорит? - недоверчиво сморщилась свекровь. - Да. Я уже раз десять пробовала приготовить ему его любимый борщ, но он всякий раз недоволен. Он утверждает, что вы готовите вкуснее. Я хочу понять, что я при готовке делаю не так. - Но деточка, зачем тебе это нужно? - ещё раз спросила свекровь. - Ну, как же. Я хочу угодить Серёже, - жалостливым голосом ответила Таня. - Господи... - Елена Григорьевна кисло улыбнулась. - А не проще ли тебе устроить скандал? - Скандал? - растерялась Таня. - Ага. Закатить страшный скандал. Сказать, что если он ещё раз такое ляпнет, ты вообще перестанешь его кормить. - Да вы что?.. - испугалась Таня. - А вдруг он обидится. И к тому же... Он же другую мою еду хвалит. Только борщ ему не нравится. - Вот, мeрзaвeц... - пробормотала свекровь. - Почему вы его так называете?! - тут же возмутилась Таня. - Он же ваш сын. - А потому что он ведёт себя как капризный мeрзaвeц! - повторила Елена Григорьевна. - Я знаю, это он взял пример со своего отца, моего мужа. Тот тоже, иногда, нет-нет, да ляпнет за столом такое же. - Что ляпнет? - Что его мама готовит вкуснее. Но он-то это в шутку говорит, чтобы меня позлить. Может и Серёжка так неудачно шутит? - Нет, он это говорит серьёзно. Пожалуйста, Елена Григорьевна, попробуйте мой борщ. Умоляю вас. Что в нём не так? - Господи... - Свекровь сокрушенно вздохнула. - Ну, пойдём на кухню. Уже через пять минут Елена Григорьевна дегустировала принесённый борщ. - Обалденно вкусно! - воскликнула она после нескольких ложек. - Вкуснее, чем моя стряпня. - Вы, наверное, так говорите, чтобы меня успокоить? - сделала недоверчивое личико Таня. - Да, правда же, Танечка, вкуснотища! Просто супер! - И всё равно, если вам не трудно, научите меня готовить борщ по-вашему. - Танечка, не надо тебе этого! - воскликнула свекровь. - Ты готовишь лучше меня. Если не веришь, я тебя сейчас угощу своим борщом. Я его вчера варила. Через пару минут дегустацию проводила уже Таня. - Ну, как? - спросила Елена Григорьевна. - Вкусно, - вежливо ответила Таня. - Вот-вот. Просто вкусно. А у тебя - вкуснотища и восторг. Сережёнька наш просто зажрался. - Нет... - возразила Таня. - Он не зажрался. Наверное, вкус вашего борща ему привычнее. И поэтому кажется вкуснее. - Да? - Свекровь вдруг заговорщически посмотрела на Таню. - Тогда я тебе дам с собой баночку моего борща, и ты им вечером Серёжку накорми. Скажешь, что приходила ко мне, и мы вместе его приготовили. Пусть оценит. Тогда мы и узнаем, что за бзик у нашего ценителя борща. Вечером, Сергей, придя с работы с порога удивлённо спросил: - Таня, ты, правда что ли, была сегодня у мамы? - Откуда ты знаешь? - удивилась Таня. - Она мне по звонила. Сказала, что учила тебя готовить борщ. И что ты его принесла домой. - Угу, – кивнула Таня. – Принесла. - Отлично, - радостно воскликнул Сергей. - Тогда я мою руки, и жду маминого борща. Но после первой же ложки у мужа на лице появилось странное выражение. - А это правда мама готовила? - спросил он осторожно. - Ну, конечно, - удивлённо ответила Таня. - И ты это тоже ела? - Да, - пожала плечами Таня. – Мне понравилось. Я теперь буду так же готовить. - Таня, не надо! - воскликнул испуганно муж. - Что не надо? - вытянулось лицо у жены. - Не надо так готовить. Готовь как раньше. - Но почему? - с изумлением спросила Таня. - Потому что твой борщ... - муж отодвинул тарелку в сторону, - он, это... Он, реально, вкуснее. И, вообще, я, чего-то, сегодня какой-то сытый. Давай просто чаю попьём, с бутербродами. И достаточно. Таня, ничего не понимая, удивлённо пожала плечами. После того, как Сергей вышел из кухни, она скорее взяла ложку, попробовала из тарелки мужа, и её лицо перекосило от отвращения. Она скорее схватилась за телефон и набрала номер свекрови. - Елена Григорьевна, - чтобы не услышал Сергей, почти зашептала она в трубку, - я не понимаю, что случилось. Я его сейчас попробовала ваш борщ, а он... Он... - Я знаю, - спокойно сказала свекровь. – Его, наверное, есть невозможно. - Но почему? Он же был вкусный. - Я туда прокисшего молока добавила. Ты лучше скажи, он это пробовал? - Ага... - Ну и как? Понравилось? - Не очень... - Не очень?! - расхохоталась свекровь. - Значит, со вкусовыми рецепторами у него всё нормально. И пусть только попробует ещё раз что-то сказать против твоей стряпни! Я ему покажу - "мама готовит вкуснее"!.. Автор: Алексей Анисимов

«ДЕД ЗАВЕЩАЛ ДОМ НЕ ДЕТЯМ, А СОСЕДСКОМУ ПАРНЮ. ДЕТИ ПОШЛИ В СУД И ПРОИГРАЛИ ЕЩЁ ДО ЗАСЕДАНИЯ» Повестку мне не присылали, но приглашение было вежливое и настойчивое. Адвокат Инесса Викторовна просила меня приехать в её контору в городе и рассказать, что я знаю о покойном Фёдоре Ильиче. Меня, как выяснилось, назвали свидетельницей его дети. Они были уверены, что старая учительница подтвердит то, что им нужно. Так в начале октября прошлого года я оказалась в чужом городском кабинете с кожаными креслами, сидела в приёмной и мяла в руках свой платок. Фёдора Ильича я знала всю жизнь. Он был лесником, человеком суровым на вид и мягким внутри. Жена его умерла давно, а двое детей, Борис и Алла, уехали в город ещё молодыми. Приезжали к отцу редко: раз в год, на пару дней, а в последние годы и того реже. А позапрошлой весной Фёдора Ильича не стало, ему было восемьдесят четыре. Когда открыли завещание, дети не поверили своим ушам. Дом, участок и всё, что в доме, Фёдор Ильич оставил не им, а соседскому парню Кириллу. Завещание было составлено у нотариуса три года назад, всё по закону. Борис и Алла наняли адвоката и подали в суд. Они утверждали, что отец в последние годы был не в себе, а соседский парень его обработал, чтобы заполучить дом. Кирилла я тоже знала с малых лет. Рос он в соседнем с Фёдором Ильичом доме, у матери, которая пила, и отца не знал вовсе. Мальчишкой бегал голодный и неухоженный, и Фёдор Ильич, сам того не замечая, стал ему вместо отца. Кормил, брал с собой в лес, учил колоть дрова и ставить скворечники. А когда мать Кирилла умерла, парню было шестнадцать, и Фёдор Ильич не дал ему пропасть. Последние шесть лет, после того как Фёдор Ильич сломал шейку бедра и перестал выходить из дома, Кирилл ухаживал за ним каждый день. Работал он в лесничестве, по стопам старика, а утром и вечером приходил к нему: топил печь, носил воду, варил, мыл, возил к врачам на своей старой машине. Ночевал у него, когда старику было плохо. Детям Фёдор Ильич о своей болезни сообщал редко и всегда говорил, что справляется. Я сама не раз заходила к Фёдору Ильичу в те годы. Помню один вечер в его последнюю зиму: Кирилл брил старика у печки, осторожно, как маленького, а Фёдор Ильич ворчал, что тот его порежет, и при этом улыбался. Потом Кирилл читал ему вслух газету, а старик поправлял его и спорил с каждой статьёй. Я тогда подумала, что не каждый родной сын так ходит за отцом. В приёмной у адвоката, кроме меня, сидела молоденькая девушка, лет двадцати, светловолосая, в очках. Я не сразу узнала в ней Вику, дочку Бориса, внучку Фёдора Ильича. Её я помнила девчонкой, когда она ещё приезжала к деду на лето. Оказалось, что отец позвал её тоже, как свидетельницу. Вика сидела бледная и всё время смотрела в одну точку. Перед тем как нас позвали, Борис вышел в приёмную, поздоровался со мной и сказал вполголоса, что надеется на мою честность. Он был уверен, что отец под конец ничего не понимал, раз оставил родной дом чужому человеку. Я ничего ему не ответила. Только подумала, что честность ему, кажется, не понравится. Первой позвали меня. Инесса Викторовна, строгая женщина с короткой стрижкой, разложила передо мной бумаги и стала задавать вопросы. Был ли Фёдор Ильич в последние годы забывчив, узнавал ли людей, понимал ли, что делает. Борис с Аллой сидели тут же, у окна, и смотрели на меня с надеждой. Я ответила честно. Сказала, что Фёдор Ильич до последней недели решал кроссворды, спорил со мной о политике и помнил наизусть номера всех лесных кварталов. Что к нотариусу он ездил сам, вернее, Кирилл его отвёз, но в кабинет он заходил один, без Кирилла, это я знаю от самого нотариуса. И что если кто и был с ним все эти шесть лет, то только Кирилл. — А дети приезжали? — спросила адвокат. — Раз в год, — ответила я. — На Троицу. На два дня. Борис покраснел и отвернулся к окну. Алла теребила ремешок сумки и не поднимала глаз. Инесса Викторовна что-то записала и позвала Вику. Я хотела выйти, но адвокат попросила меня остаться, и я села в уголке. Вика вошла, села на край стула, посмотрела на отца, потом на адвоката и сказала, что хочет сначала кое-что объяснить. Она сказала, что последние три лета подряд, тайком от отца, ездила к деду на месяц. Отцу говорила, что работает вожатой в лагере. А сама жила у деда, потому что дед был единственным человеком в семье, с которым ей было интересно разговаривать. — Папа, дед был в своём уме больше, чем мы с тобой, — сказала Вика. — Он меня в шахматы обыгрывал. И Кирилла тоже. А Кирилл при мне каждую ночь вставал к деду, когда у него болела нога. Я видела. Я ему воду помогала носить. Борис сидел и молчал, и лицо у него было серое. Алла попыталась что-то сказать про то, что Вика маленькая и ничего не понимает. Но Вика повернулась к адвокату и твёрдо сказала, что на суде будет свидетельствовать за Кирилла, а не против него. И что если понадобится, расскажет судье всё, что видела сама за три лета. Инесса Викторовна долго молчала. Потом аккуратно сложила бумаги в папку, закрыла её и посмотрела на Бориса и Аллу поверх очков. И сказала то, что я запомнила дословно: — Я двадцать лет веду наследственные дела. Это дело вы проиграли ещё до заседания. Свидетелей у вас нет, а против вас ваша собственная дочь и учительница, которую вы сами позвали. Я вам советую забрать иск. И, если позволите, съездить на могилу к отцу. Иск они забрали через неделю. А в конце октября случилось то, чего я не ожидала. Кирилл сам приехал в город к Борису. Я знаю об этом от Вики, которая была при разговоре. Кирилл сказал, что дом он принимает, потому что так хотел Фёдор Ильич, и продавать его не будет никогда. Но двери этого дома для детей и внуков Фёдора Ильича открыты в любой день, и комната, где они жили детьми, так и останется их комнатой. Вика рассказывала, что отец слушал его стоя и даже не предложил сесть, а потом спохватился и сам налил гостю чаю. Борис, по словам Вики, долго не мог ничего ответить. А потом спросил Кирилла, как отец умер. Кирилл рассказал. Что в ту последнюю ночь Фёдор Ильич попросил открыть окно, чтобы слышать лес, и что держал Кирилла за руку до самого утра. И что последними его словами были не про дом и не про деньги, а про Бориса и Аллу: «Скажи детям, что я на них не сержусь». Борис заплакал, как, говорит Вика, не плакал никогда в жизни. А этой весной, на годовщину, он впервые приехал в село не на Троицу, а просто так, и вместе с Кириллом они поставили отцу на могиле новую ограду. Вика теперь приезжает в дом деда каждое лето, уже не тайком. А Кирилл этим летом женился, и сына, которого они ждут к Новому году, уже решили назвать Фёдором. Портрет деда-лесника висит у них над будущей детской кроваткой. Дорогие мои девочки. Не судите о любви по завещаниям. Если родитель оставил своё не вам, а чужому человеку, прежде чем идти в суд, спросите себя честно, где вы были, когда ему была нужна помощь. Иногда завещание — это просто последняя правда, которую человек не успел сказать при жизни. А тем, у кого старые родители живут далеко, скажу вот что. Приезжайте не тогда, когда положено, а тогда, когда можете. Спрашивайте, как они живут, и слушайте, что они не договаривают. Пока родители живы, ещё ничего не поздно изменить, а после останутся только бумаги и стыд.

Еду в метро а тут уставший выпемший дядеЧЕка уснул. Я решил не будить его пусть отдыхает. Да ДядеЧЕка да выпимши да подустал но если представить ЧЕто это самый лучший, самый дорогой ЧЕловек на земле просто немного не в ресурсе и ему просто нужно ЧЕйото плечо просто отдохнуть. А как поступили бы вы? Ответы в кометы за лутший ответ приз батон "Чекушинъ Хлѣба"

«ОНА РОЖАЛА В СТАРОМ СЕЛЬСКОМ МЕДПУНКТЕ, ГДЕ НЕ БЫЛО АППАРАТОВ. И Я ЗНАЛА, ЧТО ЭТО КОНЕЦ» Я услышала вой нашей старой поселковой скорой-«буханки» ещё с улицы. Резкий, надрывный, захлебывающийся в ночной деревенской тишине. У нас в селе этот звук всегда режет по сердцу — после него точно знаешь, что в чей-то дом пришла беда и сейчас будет очень тяжело. Наша фельдшерица, Нина Игнатьевна, выбежала на крыльцо ФАПа. Я поспешила за ней. Меня выдернули из дома десять минут назад звонком: «Вера Павловна, бегите в медпункт, ваша бывшая ученица рожает! До города не дотянули, пришлось скорую обратно в село разворачивать. Она от страха кричит и только вас зовет!» Водитель резко затормозил, распахнул задние двери. На носилках — женщина. Наташа. Моя девочка, я же ее за первой партой помню. Лицо белое как мел, волосы прилипли ко лбу, всё искажено жуткой болью. — Двадцать восьмая неделя, — быстро, на ходу говорил водитель, помогая Нине затащить тяжелую каталку в коридор. — Повезли было в район, да куда там — дорогу после дождей размыло, растрясло на ямах, она прямо в машине рожать начала. Я по тормозам и обратно к нам! Я знала ее историю, в деревне же ничего не утаишь. Наташе тридцать один. Вторая долгожданная беременность, первая закончилась выкидышем на раннем сроке. Эту она берегла как хрустальную вазу. Лежала на сохранении в городе дважды. Анализы были хорошие, городское УЗИ показывало, что ребёночек развивается нормально, но маленький. Двадцать восемь недель — это рано. Страшно рано. — В процедурную ее, быстро! Пеленки грей! — скомандовала Нина санитарке, а потом обернулась ко мне и сунула в руки накрахмаленный белый халат. — Надевай, Вера, руки с мылом мой до локтей и стой с ней! Она никого не слышит! Мы вкатили каталку по линолеуму, санитарка с Ниной тут же перехватили Наташу под мышки и перетащили на гинекологическое кресло под яркие белые лампы. Наташа вцепилась в поручни кресла так, что костяшки пальцев побелели. Дышала рывками, со свистом. И вдруг между схватками открыла глаза — и посмотрела прямо на меня. — Вера Павловна... Он выживет? — прошептала она сухими, потрескавшимися губами. — Скажите честно. Вы же мне в школе никогда не врали. У меня внутри всё оборвалось. Я не ответила сразу. Не могла соврать. Не имела права, глядя в эти отчаянные глаза. — Нина сделает всё, что в человеческих силах, девочка моя, — сказала я тихо, встав у ее изголовья и вымытыми руками погладив ее по мокрым волосам. Она всё поняла. Закрыла глаза. Губы задрожали мелкой дрожью. Нина быстро ее осмотрела, и лицо у нашей старой, опытной фельдшерицы потемнело. Раскрытие уже семь сантиметров. Схватки лупят каждые две минуты. Нина щелкнула кнопкой на карманном допплере и прижала датчик к Наташиному животу. На весь кабинет раздался частый, захлебывающийся стук. Сердцебиение у плода учащенное, бьётся как у загнанного воробья, сильный стресс. Двадцать восемь недель. Девятьсот граммов, может чуть больше. Лёгкие ещё не созрели. Дыхательная система не готова. В нашем сельском медпункте нет инкубаторов, реанимационных столов и ИВЛ. Даже если родится живым — шансов почти нет. Я знала это. Нина это знала. И Наташа тоже. Но процесс уже шёл. Остановить природу было невозможно. Нина крикнула санитарке: «Звони в городскую санавиацию! Пусть немедленно гонят детскую реанимацию с кювезом!» А сама начала лихорадочно готовить инструменты. Городская машина, дай Бог, приедет через час. А то и через полтора. Я стояла рядом с Наташей. Она лежала, уставившись в облупленный потолок нашей больнички. Слёзы безостановочно текли по вискам, заливаясь в уши. — Наташенька, — я крепко взяла ее ледяную руку в свои. — Сейчас будем рожать. Слушай Нину. Слушай меня. Делай, что тебе говорят. Хорошо? Она кивнула. Медленно. Безнадёжно. — Муж знает? — спросила я. — На вахте. На северах, — всхлипнула она. — Пока до вертолета, пока до большой земли... Только к завтрашней ночи доберется. — Маме звонили? — Она в соседней области. Тоже не успеет. Она одна. Совсем одна. Только я да наша сельская медицина. Схватки усиливались. Наташа сжимала мою руку так крепко, что у меня немели пальцы. — Вера Павловна, я всё делала правильно, — прошептала она срываясь. — Таблетки пила, тяжелого не поднимала... А теперь я его убиваю. Из-за меня. — Нет, — сказала я строго, тем самым учительским тоном, который не терпит никаких возражений. — Не из-за тебя. Это не твоя вина. Ты не могла это остановить. — Могла! Я должна была... — Ты ничего не должна была! Это случилось. Не потому, что ты плохая мать или что-то сделала не так. Просто в жизни так иногда случается. Глупая, слепая случайность. Она смотрела на меня. В глазах стояла невыносимая, первобытная боль. — Но он же умрёт. Правда? Скажите правду. Я замолчала на секунду. Я не медик, я просто старая женщина, повидавшая жизнь. Но она просила правды. — Скорее всего, да, родная. Он слишком маленький. Лёгкие не готовы. У нас тут нет нужных инкубаторов, а городские могут не успеть. Шансов очень мало. Я сказала это вслух. И знала, что тяжесть этих страшных слов останется с ней навсегда. Наташа закрыла лицо свободной рукой. Плечи затряслись в глухом рыдании. Я стояла рядом. Не говорила больше ничего. Потому что слов не было. Никаких правильных слов в русском языке не существует для такого страшного момента. Прошло ещё полчаса. Раскрытие полное. — Наташа, сейчас нужно тужиться. Ты готова? — крикнула Нина. Она вытерла лицо краешком казенной простыни. Кивнула. — Готова. Начались потуги. Наташа тужилась молча. Без крика. Без стона. По-крестьянски, до скрежета сцепив зубы, упираясь ногами в подножки кресла. Только слёзы текли непрерывно. Нина приняла крошечную головку. Размером меньше яблока. — Ещё раз. Хорошо. Давай, девочка! Ещё потуга. Головка вышла. Плечики. Крошечное тельце. Ребёнок выскользнул на руки нашей фельдшерицы — мокрый, тёмно-красный, размером буквально с мою ладонь. Девочка. Девятьсот граммов. Может, даже меньше. Она дышала. Слабо. Поверхностно. Крошечная, прозрачная грудная клетка поднималась неровно, рывками. Тонкая кожа отдавала синевой. Нина Игнатьевна мгновенно перерезала пуповину. Подхватила этот невесомый комочек и перенесла на пеленальный стол, под жаркую кварцевую лампу, которую санитарка уже обложила теплыми грелками. У нас нет неонатолога. Нина всё делала сама, на голом опыте: накинула на крошечное личико самую маленькую реанимационную маску, пустила кислород из старого баллона и начала двумя пальцами качать детский мешок Амбу, искусственно раздувая слипшиеся легкие. Наташа приподнялась на локтях, тяжело дыша: — Она дышит? Вера Павловна, она жива?! — Пока да, — сказала я тихо, боясь сглазить. — Дайте мне её! Пожалуйста. Дайте мне подержать! Я посмотрела на Нину. Та, не отрываясь от ребенка, коротко, жестко покачала головой. Не сейчас. Счёт шел на секунды. — Наташенька, сейчас Нина Игнатьевна дышит за нее масочкой. Нужно подождать городскую реанимацию. — Но она же жива! Я хочу её видеть! Голос матери сорвался на жуткий крик, от которого зазвенели стекла в старых деревянных окнах. Нина работала отчаянно и быстро. Но я видела её лицо. Видела, как она тяжело переглянулась с бледной санитаркой. Я слишком давно живу на свете и слишком хорошо знала, что значит этот короткий, обреченный взгляд старого сельского медика. Прошло пять минут. Я стояла у изголовья кресла, между мечущейся Наташей и столом, где лежала её крошечная дочь. Слышала тихое шипение кислородного баллона и ритмичные щелчки дыхательного мешка. Видела резкие движения фельдшерицы. Чувствовала, как Наташа ломает мне руку своей ледяной хваткой. И понимала: через несколько секунд я увижу, что будет дальше. А она — нет. Иногда это самая страшная часть моей долгой жизни — понимать всё раньше других.