Вкус исчезнувшей улыбки.
Она ткнула пальцем в смайлик, как он и просил, и облизала его. Вкус был и правду сладким. Слишком сладким. Таким приторным, будто лизнула леденец, который пролежал на солнце целый день.
Она стояла на балконе двадцать второго этажа. Внизу, вдоль шоссе, тянулась бесконечная вереница фар — красных и белых. Они напоминали кровеносные сосуды огромного города, который дышал тяжело и нехотя. Смайлик на её указательном пальце уже начинал тускнеть, но кожа под ним всё ещё хранила тепло.
— Ну вот, — сказала она ветру. — Я сделала, как ты просил.
Она ждала, что изменится свет. Или зазвонит телефон. Или хотя бы дёрнется занавеска от сквозняка. Но ничего не случилось. Тишина стояла такая плотная, что можно было резать ножом. А потом с шоссе донёсся звук — не гул машин, а низкая, тягучая нота "до". Та самая, о которой он говорил.
Его звали Кендзи. Она встретила его в баре на станции Сибуя. Он сидел в углу, пил виски с водой и читал книгу в твёрдой обложке. Обычные люди в таких местах читают с экранов, но он был другим.
— Ты знаешь, — сказал он, поднимая глаза, — что у каждого звука есть вес?
— Нет, — ответила она.
— Нота "до" тяжелее ноты "соль" на три грамма. Я проверял. Дома. На кухонных весах.
Она рассмеялась. Но внутри что-то кольнуло — потому что она ему поверила. Сразу. Безоговорочно, как верят только детям или сумасшедшим.
Через неделю он взял её руку и синей ручкой нарисовал на её пальце круг, две точки-глаза, но не дорисовал рот.
— Когда поймёшь, — сказал он, — тогда и сотрёшь. И дорисуешь улыбку. А потом лизнёшь. Вкус тебе всё расскажет.
Она ждала два месяца. Носила этот смайлик под перчаткой, даже когда наступило лето. Мылась одной левой рукой, чтобы не смыть. Друзья спрашивали, не сошла ли она с ума. Она только улыбалась — той самой пустой улыбкой, которую он так любил.
И вот настал этот вечер. Она стояла на балконе, смотрела на огни города и вдруг поняла: она больше не хочет понимать. Она просто хочет сделать, как он сказал. И сделать это, чтобы забыть.
Она лизнула.
Сладость ударила в нёбо, а потом спустилась ниже — в грудь, в живот, в кончики пальцев. Это был не вкус. Это была картинка. Она увидела себя в пустом вагоне метро. Часы на стене показывали полночь. Напротив сидел Кендзи и улыбался — в точности той улыбкой, которую она только что дорисовала на своей коже.
— Ты пришла, — сказал он.
— А где мы? — спросила она.
— В том месте, где звуки имеют вес, а обещания — вкус.
Она хотела протянуть руку, но вагон качнулся — и видение исчезло. Она снова стояла на балконе. Смайлик на пальце потускнел окончательно. Только лёгкое пощипывание на коже напоминало о том, что всё это не приснилось.
Она зашла в квартиру и набрала его номер. На том конце ответила девушка с механическим голосом:
— Абонент временно недоступен. Просим прощения за неудобства.
Она перезвонила ещё раз. И ещё. И ещё. Но каждый раз слышала одно и то же.
Наутро она пошла в тот бар. Старик-бармен с татуировкой карпа на руке долго вглядывался в неё, а потом сказал:
— Кендзи? Мы здесь уже пять лет не видели никакого Кендзи. Вы, наверное, ошиблись заведением.
Она вышла на улицу. Город жил своей жизнью. Люди спешили по делам, никто не смотрел друг на друга. Все они были похожи на смайлики — с нарисованными улыбками, за которыми ничего не было, кроме усталости.
Она сунула руку в карман и нащупала синюю ручку. Провела ею по запястью — прямую линию, не улыбку. Лизнула.
Вкус был горьким. Как кофе, который сварили вчера и забыли в турке.
В тот момент она поняла всё. Кендзи не был человеком. Он был звуком. Нотой "до", которая потеряла свой вес и решила поселиться в её пальце. А сладкий вкус — это был не ключ. Это был прощальный подарок. Она проглотила его, и теперь он останется с ней навсегда. Каждый раз, когда она будет искать в толпе чьё-то лицо, она будет чувствовать на губах эту приторную сладость. И каждый раз она будет вспоминать, что настоящие улыбки не рисуют — они исчезают.
Она перешла дорогу на красный свет. Никто н…
загрузка
Показать ещёПравая колонка