Аномалии мистика и не только

Сапожки Ездили в город за запчастями… И Сергей Духанин увидел там в магазине женские сапожки. И потерял покой: захотелось купить такие жене. Хоть один раз-то, думал он, надо сделать ей настоящий подарок. Главное, красивый подарок… Она таких сапожек во сне не носила. Сергей долго любовался на сапожки, потом пощелкал ногтем по стеклу прилавка и спросил весело: — Это сколько же такие пипеточки стоят? — Какие пипеточки? — не поняла продавщица. — Да вот… сапожки-то. — Пипеточки какие-то… Шестьдесят пять рублей. Сергей чуть вслух не сказал «О, ё!..»- протянул: — Да… Кусаются. Продавщица презрительно посмотрела на него. Странный они народ, продавщицы: продаст обыкновенный килограмм пшена, а с таким видом, точно вернула забытый долг. Ну, дьявол с ними, с продавщицами. Шестьдесят пять рублей у Сергея были. Было даже семьдесят пять. Но… Он вышел на улицу, закурил и стал думать. Вообще-то не для деревенской грязи такие сапожки, если уж говорить честно. Хотя она их, конечно, беречь будет… Раз в месяц и наденет-то — сходить куда-нибудь. Да и не наденет в грязь, а — посуху. А радости сколько! Ведь это же черт знает какая дорогая минута, когда он вытащит из чемодана эти сапожки и скажет: «На, носи». Сергей пошел к ларьку, что неподалеку от магазина, и стал в очередь за пивом. Представил Сергей, как заблестят глаза у жены при виде этих сапожек. Она иногда, как маленькая, до слез радуется. Она вообще-то хорошая. С нами жить — надо терпение да терпение, думал Сергей. Одни проклятые выпивки чего стоят. А ребятишки, а хозяйство… Нет, они двужильные, что могут выносить столько. Тут хоть как-нибудь, да отведешь душу: выпьешь когда — все легче маленько, а ведь они с утра до ночи, как заводные. Очередь двигалась медленно, мужики без конца «повторяли». Сергей думал. Босиком она, правда, не ходит, чего зря прибедняться-то? Ходит, как все в деревне ходят… Красивые, конечно, сапожки, но не по карману. Привезешь, а она же первая заругает. Скажет, на кой они мне, такие дорогие! Лучше бы девчонкам чего-нибудь взял, пальтишечки какие-нибудь — зима подходит. Наконец Сергей взял две кружки пива, отошел в сторону и медленно стал пропускать по глоточку. И думал. Вот так живешь — сорок пять лет уже, — все думаешь: ничего, когда-нибудь буду жить хорошо, легко. А время идет… И так и подойдешь к той ямке, в которую надо ложиться, — а всю жизнь чего-то ждал. Спрашивается, какого дьявола надо было ждать, а не делать такие радости, какие можно делать? Вот же: есть деньги, лежат необыкновенные сапожки — возьми, сделай радость человеку! Может, и не будет больше такой возможности. Дочери еще не невесты — чего-ничего, а надеть можно — износят. А тут — один раз в жизни… Сергей пошел в магазин. — Ну-ка дай-ка их посмотреть, — попросил он. — Чего? — Сапожки. — Чего их смотреть? Какой размер нужен? — Я на глаз прикину. Я не знаю, какой размер. — Едет покупать, а не знает, какой размер. Их примерять надо, это не тапочки. — Я вижу, что не тапочки. По цене видно, хэ-хэ… — Ну и нечего их смотреть. — А если я их купить хочу? — Как же купить, когда даже размер не знаете? — А вам-то что? Я хочу посмотреть. — Нечего их смотреть. Каждый будет смотреть. — Ну, вот чего, милая, — обозлился Сергей, — я же не прошу показать мне ваши панталоны, потому что не желаю их видеть, а прошу показать сапожки, которые лежат на прилавке. — А вы не хамите здесь, не хамите! Нальют глаза-то и начинают… — Чего начинают? Кто начинает? Вы то, поили меня что так говорите? Продавщица швырнула ему один сапожок. Сергей взял его, повертел, поскрипел хромом, пощелкал ногтем по лаково блестевшей подошве… Осторожненько запустил руку вовнутрь… «Нога-то в нем спать будет», — подумал радостно — Шестьдесят пять ровно?- спросил он. Продавщица молча, зло смотрела на него. «О господи!- изумился Сергей. — Прямо ненавидит. За что?» — Беру, — сказал он поспешно, чтоб продавщице поскорей бы уже отмякла, что ли, — не зря же он отвлекает ее, берет же он эти сапожки. — Вам платить или кассиру? Продавщица, продолжая смотреть на него, сказала негромко: — В кассу. — Шестьдесят пять ровно или с копейками? Продавщица все глядела на него; в глазах ее, когда Сергей повнимательней посмотрел, действительно стояла белая ненависть. Сергей струсил… Молча поставил сапожок и пошел к кассе. «Что она?! Сдурела, что ли, — так злиться? Так же засохнуть можно, не доживя веку». Оказалось, шестьдесят пять рублей ровно. Без копеек. Сергей подал чек продавщице. В глаза ей не решался посмотреть, глядел выше тощей груди. «Больная, наверно», — пожалел Сергей. А продавщица чек не брала. Сергей поднял глаза… Теперь в глазах продавщицы была и ненависть, и какое-то еще странное удовольствие. — Я прошу сапожки. — На контроль, — негромко сказала она. — Где это? — тоже негромко спросил Сергей, чув ствуя, что и сам начинает ненавидеть сухопарую продавщицу. Продавщица молчала. Смотрела. — Где контроль-то? — Сергей улыбнулся прямо в глаза ей. — А? Да не гляди ты на меня, не гляди, милая, — женатый я. Я понимаю, что в меня сразу можно влюбиться, но… что я сделаю? Терпи уж, что сделаешь? Так где, говоришь, контроль-то? У продавщицы даже ротик сам собой открылся… Такого она не ждала. Сергей отправился искать контроль. «О-о! — подивился он на себя. — Откуда что взялось! Надо же так уесть бабу. А вот не будешь психовать зря. А то стоит — вся изозлилась». На контроле ему выдали сапожки, и он пошел к своим, на автобазу, чтобы ехать домой. (Они приезжали на своих машинах, механик и еще два шофера.) Сергей вошел в дежурку, полагая, что тотчас же все потянутся к его коробке — что, мол, там? Никто даже не обратил внимания на Сергея. Как всегда — спорили. Видели на улице молодого попа и теперь выясняли, сколько он получает. Больше других орал Витька Кибяков, рябой, бледный, с большими печальными глазами. Даже когда он надрывался и, между прочим, оскорблял всех, глаза оставались печальными и умными, точно они смотрели на самого Витьку — безнадежно грустно. — Ты знаешь, что у него персональная «Волга»?! — кричал Рашпиль (Витьку звали «Рашпиль»), — У их, когда они еще учатся, стипендия — сто пятьдесят рублей! Понял? Сти-пен-дия! — У них есть персональные, верно, но не у молодых. Чего ты мне будешь говорить? Персональные — у этих… апостолов. Не у апостолов, а у этих… как их?.. — Понял? У апостолов — персональные «Волги»! Во, пень дремучий. Сам ты апостол! — Сто пятьдесят стипендия! А сколько же тогда оклад? — А ты что, думаешь, он тебе за так будет гонениям подвергаться? На! Пятьсот рублей хотел? — Он должен быть верующим! Сергей не хотел ввязываться в спор, хотя мог бы поспорить: пятьсот рублей молодому попу — это много. Но спорить сейчас об этом… Нет, Сергею охота было показать сапожки. Он достал их, стал разглядывать. Сейчас все заткнутся с этим попом… Замолкнут. Не замолкли. Посмотрели, и все. Один только протянул руку — покажи. Сергей дал сапожок. Шофер (незнакомый) поскрипел хромом, пощелкал железным ногтем по подошве… И полез грязной лапой в белоснежную, нежную… внутрь сапожка. Сергей отнял сапожок. — Куда ты своим поршнем? Шофер засмеялся. — Кому это? — Жене. Тут только все замолкли. — Кому? — спросил Рашпиль. — Клавке. — Ну-ка?.. Сапожок пошел по рукам; все тоже мяли голенище, щелкали по подошве… Внутрь лезть не решались. Только расшеперивали голенище и заглядывали в белый, пушистый мирок. Один даже дунул туда зачем-то. Сергей испытывал прежде незнакомую гордость. — Сколько же такие? — Шестьдесят пять. Все посмотрели на Сергея с недоумением. Сергей слегка растерялся. — Ты что, офонарел? Сергей взял сапожок у Рашпиля. — Во! — воскликнул Рашпиль. — Серьга… дал! Зачем ей такие? — Носить. Сергей хотел быть спокойным и уверенным, но внутри у него вздрагивало. И привязалась одна тупая мысль: «Половина мотороллера. Половина мотороллера». И хотя он знал, что шестьдесят пять рублей — это не половина мотороллера, все равно упрямо думалось. «Половина мотороллера». — Она тебе велела такие сапожки купить? — При чем тут велела? Купил, и все. — Куда она их наденет-то? — весело пытали Сергея. — Грязь по колено, а он — сапожки за шестьдесят пять рублей. — Это ж зимние! — А зимой в них куда? — Потом, это ж на городскую ножку. Клавкина-то не полезет сроду… У ей какой размер-то? Это ж ей — на нос только. — Какой она носит-то? — Пошли вы!.. — вконец обозлился Сергей. — Чего вы-то переживаете? Засмеялись. — Да ведь жалко, Сережа! Не нашел же ты их, шестьдесят пять рублей-то. — Я заработал, я и истратил, куда хотел. Чего базарить-то зря? — Она тебе, наверно, резиновые велела купить? Резиновые… Сергей вовсю злился. — Валяйте лучше про попа — сколько он все же получает? — Больше тебя. — Как эти… сидят, курва, чужие деньги считают. — Сергей встал. — Больше делать, что ли, нечего? — А чего ты в бутылку-то лезешь? Сделал глупость, тебе сказали. И не надо так нервничать… — Я и не нервничаю. Да чего ты за меня переживаешь-то?! Во, переживатель нашелся! Хоть бы у него взаймы взял, или что… — Переживаю, потому что не могу спокойно на дураков смотреть. Мне их жалко… — Жалко — у пчелки в попке. Жалко ему! Еще немного позубатились и поехали домой. Дорогой Сергея доконал механик (они в одной машине ехали). — Она тебе на что деньги-то давала? — спросил механик. Без ехидства спросил, сочувствуя. — На что-нибудь другое? Сергей уважал механика, поэтому ругаться не стал. — Ни на что. Хватит об этом. Приехали в село к вечеру. Сергей ни с кем не подосвиданькался… Не пошел со всеми вместе — отделился, пошел один. Домой. Клавдя и девочки вечеряли. — Чего это долго-то? — спросила Клавдя. — Я уж думала, с ночевкой там будете. — Пока получили да пока на автобазу перевезли… Да пока там их разделили по районам… — Пап, ничего не купил? — спросила дочь, старшая, Груша. — Чего? — По дороге домой Сергей решил так: если Клавка начнет косоротиться, скажет — дорого, лучше бы вместо этих сапожек… «Пойду и брошу их в колодец». — Купил. Трое повернулись к нему от стола. Смотрели. Так это «купил» было сказано, что стало ясно — не платок за четыре рубля купил муж, отец, не мясорубку. Повернулись к нему… Ждали. — Вон, в чемодане. — Сергей присел на стул, полез за папиросами. Он так волновался, что заметил: пальцы трясутся. Клавдя извлекла из чемодана коробку, из коробки вытянула сапожки… При электрическом свете они были еще красивей. Они прямо смеялись в коробке. Дочери повскакивали из-за стола… Заахали, заохали. — Тошно мнеченьки! Батюшки мои!.. Да кому это? — Тебе, кому. — Тошно мнеченьки!.. — Клавдя села на кровать, кровать заскрипела… Городской сапожок смело полез на крепкую, крестьянскую ногу. И застрял. Сергей почувствовал боль. Не лезли… Голенище не лезло. — Какой размер-то? — Тридцать восьмой… Нет, не лезли. Сергей встал, хотел натиснуть. Нет. — И размер-то мой… — Вот где не лезут-то. Голяшка. — Да что же это за нога проклятая! — Погоди! Надень-ка тоненький какой-нибудь чулок. — Да кого там! Видишь?.. — Да… — Эх-х!.. Да что же это за нога проклятая! Возбуждение угасло. — Эх-х! — сокрушалась Клавдя. — Да что же это за нога! Скольно они?.. — Шестьдесят пять. — Сергей закурил папироску. Ему показалось, что Клавдя не расслышала цену. Шестьдесят пять рубликов, мол, цена-то. Клавдя смотрела на сапожок, машинально поглаживала ладонью гладкое голенище. В глазах ее, на ресницах, блестели слезы… Нет, она слышала цену. — Черт бы ее побрал, ноженьку! — сказала она. — Разок довелось, и то… Эхма! В сердце Сергея опять толкнулась непрошеная боль… Жалость. Любовь, слегка забытая. Он тронул руку жены, поглаживающую сапожок. Пожал. Клавдя глянула на него… Встретились глазами. Клавдя смущенно усмехнулась, тряхнула головой, как она делала когда-то, когда была молодой, — как-то по-мужичьи озорно, простецки, но с достоинством и гордо. — Ну, Груша, повезло тебе. — Она протянула сапожок дочери. — На-ка, примерь. Дочь растерялась. — Ну! сказал Сергей. И тоже тряхнул головой. — Десять хорошо кончишь — твои. Клавдя засмеялась. Перед сном грядущим Сергей всегда присаживался на низенькую табуретку у кухонной двери — курил последнюю папироску. Присел и сегодня… Курил, думал, еще раз переживал сегодняшнюю покупку, постигал ее нечаянный, большой, как ему сейчас казалось, смысл. На душе было хорошо. Жалко, если бы сейчас что-нибу дь спугнуло бы это хорошее состояние, эту редкую гостью-минуту. Клавдя стелила в горнице постель. — Ну, иди… — позвала она. Он нарочно не откликнулся, — что дальше скажет — Сергунь! — ласково позвала Клава. Сергей встал, загасил окурок и пошел в горницу. Улыбнулся сам себе, качнул головой… Но не подумал так: «Купил сапожки, она ласковая сделалась». Нет, не в сапожках дело, конечно, дело в том что… Ничего. Хорошо. Василий Шукшин #рассказы

Странный случай на реке Автор Андрей Музюкин Это было еще в далеком 2003-м, когда отдыхал с бабушкой на даче в летние каникулы. После вкусного и сытного завтрака я попросился у бабушки искупаться местной речушке. - Ба-а-а! Можно я искупаюсь один? я уже большой! - протянул, взяв бабушку за подол халата. - А ты не будешь далеко плавать? - спросила строго бабуля. - Нет! - твердо ответил я, хотя знал ,что просто вешаю ей тюльку на уши. - Ну, хорошо. Только смотри, я строго-настрого запрещаю тебе заплывать дальше середины речки, иначе будет худо дело! - предупредила бабуля. Но я, 10-летний пацан, был уверен, что она меня просто стращает, как маленького. Получив "вольную", я понесся сверкая пятками. - Хи-хи-хи, еще пусть скажет, что на том берегу бабайка живет! Чушь! Пусть другому дурачку сказки рассказывает! - промелькнуло в голове, и я с восторгом влетел в реку. Вода была не теплая,а даже горячая... С трех лет я ходил в плавательный бассейн, и до противоположного берега мог добраться буквально за пять минут. Доплыл быстрыми взмахами рук на другой берег, вышел из воды и обернулся. Тихий ужас сковал меня с ног до головы: вместо моего пляжа я увидел какие-то топи с дикорастущей осокой, мутная грязная жижа вместо прозрачной воды, как было буквально 10 минут тому назад. Сердце бешено заколотилось, я вертел головой то налево, то направо, но все было на своем месте. Из горла вырвался истошный крик, перешедший в плач. - Где я?! Что это?!! Где МОЙ берег?!!! - рыдал я. Из глаз лились слезы, из носа сопли...Истерика душила меня. Вдруг, очень далеко увидел какого-то мужика со старинной котомкой на плече. Я замахал ему руками и закричал: - Дяденька, дяденька! Идите сюда! Помогите, я потерялся! Мужчина подошел ближе. И тут я обомлел: длинная, до груди, борода, непонятный старинный, как в детских сказках, кафтан, с виду не новый, грязный, и на ногах лапти! Путник что-то сказал на непонятном языке, очень похожем на русский.Странный говор и непонятные слова сбивали меня с толку.. - Что вы сказали? Я ничего не понимаю.- переспросил я. Прохожий показал добрый жест и улыбнулся, обнажив гнилые редкие зубы. Он показал пальцем на речку и потом на другой берег. Я, без лишних раздумий, страха и слез, стремительно бросился в реку! Подгоняемый адреналином, будто корабельный винт, заработал руками. Через три минуты доплыл до середины. Приличная глубина! А ведь с МОЕЙ стороны речушка была, как лягушатник... Через пару взмахов, я внезапно снова увидел СВОЙ пляж! Но одно было страшно: Темно. Дачный поселок спал, хотя на том берегу я пробыл не более 15 минут по моим подсчетам. Добравшись до берега, встретил троих мужиков и участкового с собакой.. И горько плачущую бабушку....Увидев меня, она кинулась вперед и крепко прижала к себе, мокрого,напуганного и смертельно уставшего. - А ну быстро домой, оболтус! Больше на речку один ни ногой!!! - кричала бабуля. К слову сказать, я, конечно,заслуживал хорошего ремня, но она никогда меня не била.Только громко ругалась...Любя. Прошло много лет, ушла из жизни моя старенькая любимая бабушка. В последствии я узнал от местных старожилов, с какими она часто общалась, о некой временной петле в средневековье, как раз в той речке. Говорили, многие люди побывали, да не все вернулись. Даже рыбаки не ходят на другой берег, чтобы не пропасть. Меня и самого иногда посещали мысли о существовании портала во времени в том месте... Но, как шутят реалисты-психиатры, нужно уметь управлять вселенной, не привлекая внимания санитаров.)) Конец.

Осенью в доме напротив поселилась старуха. Дом стоял пустой года три, после того, как прежний хозяин, дядька Толик, умер, а наследники жили в городе. Дом был крепкий, с высоким крыльцом и яблоневым садом, который за три года одичал и зарос так, что яблоки падали в бурьян и гнили там, никем не собранные. Новую хозяйку привезли на «Газели». Двое крепких мужиков выгрузили из кузова старый сундук, железную кровать с шишечками, несколько мешков и клетку с попугаем какаду. Сама она вылезла из кабины — маленькая, сухонькая, в чёрном пальто и сером пуховом платке, с палочкой. Мужики уехали. Старуха осталась одна. Звали её Клавдия Петровна. Это я узнал потом, а сначала — просто новая соседка. Первые недели она не показывалась. Только шел дым из трубы, значит, топила печку. Да ещё попугай орал в открытую форточку: «Клава! Клава! Чаю!». Я живу напротив. Дом у меня обычный, пятистенок, доставшийся от родителей. Жена, двое детей, работа, огород, скотина. Жизнь как жизнь, ничего особенного. С соседями я всегда ладил, и с дядькой Толиком ладил, и с другими. Помогал, чем мог, и мне помогали. Так и жили. А тут старуха, и всё. Ни здрасьте, ни как дела. В магазин ходит по утрам. На автобус не садится, никуда не ездит. Калитку открывает и сразу закрывает. Как будто прячется. Бабы наши, конечно, зашептались. Кто такая? Откуда? Родня есть? А если помрёт, то кто хоронить будет? Всякое говорили: и что сумасшедшая, и что от кого-то скрывается. Я слушал-слушал, и пошёл. Просто так. Взял банку мёда — у нас пасека небольшая, свой мёд, — и пошёл. Стучусь. Тишина. Стучусь ещё раз. Открывает. Стоит, смотрит. Маленькая, седая, глаза светлые, как выцветшие. Пальцы на палочке в узлах, натруженные. Смотрит не то чтобы недобро, а настороженно. Как будто ждёт, что сейчас начну что-то просить. — Здравствуйте, — говорю. — Сосед ваш, через дорогу живу. Вот, мёду принёс. Угостить. Она посмотрела на банку. Потом на меня. — Ну, спасибо, — говорит. Я говорю: — Так вы одна? Как к вам обращаться? Она помолчала. — Одна. Клавдия Петровна я. Взяла банку и закрыла дверь. Я пошёл домой. Жена спрашивает: — Ну что? — Ничего, — говорю. — Старуха как старуха. А через неделю снег выпал. Мокрый, тяжёлый. Иду утром на работу, смотрю, у соседки ворота открыты, а сама она стоит посреди двора и лопатой машет. Ковыляет, еле держит, а машет. Я подошёл. Говорю: — Клавдия Петровна, давайте я помогу. Она посмотрела на меня. Не сразу, но лопату отдала. Я расчистил двор, сбросил снег с яблонь, поправил забор, который совсем покосился. Она стояла на крыльце, в платке, смотрела. Ничего не говорила. Потом, когда я закончил, сказала: — Чаю хочешь? Я зашёл. Внутри был бедно. Кровать, стол, сундук. Попугай в клетке кричит: «Клава! Клава!» Стены голые, только одна фотография в рамке — мужчина, молодой, в рабочей спецовке, смотрит строго. Я сел. Она налила чай. Сахар положила — два куска. — Муж? — кивнул я на фотографию. — Муж, — сказала она. — Погиб на производстве. Помолчала. — Сын еще был. В прошлом году умер. Рак. Помолчала ещё. — Вот и осталась. Продала квартиру, купила дом. Потому что там всё напоминает. Каждый угол, каждая вещь. А здесь ничего. Пусто. И я пустая. Она смотрела в кружку. — А вы почему одна? — спросил я. — Тут же люди. Соседи. Можно же... — Можно, — сказала она. — Только я не умею. Тридцать лет с мужем, потом с сыном. А теперь не умею. Не знаю, как это. Я ушёл. Домой пришёл, рассказал жене. Она послушала, вздохнула: — Плохо ей. Надо бы помочь. Заходить, что ли. И стала заходить. Сначала просто так: то пирог принесёт, то суп в банке. Потом стала звать её к нам на обед, на чай, на праздники. Она сначала отказывалась. Потом начала заходить, но с настороженностью, как будто ждала подвоха. Потом привыкла. А весной случилось вот что. Клавдия Петровна заболела. Сильно. Пневмония, температура, скорая, больница. Мы с женой ездили к ней, возили передачки, сидели в палате, разговаривали с врачами. Она лежала, бледная, маленькая, и смотрела на нас так, как будто не понимала, кто мы и почему здесь. А потом выздоровела. Мы привезли её домой. Она вошла в дом, села на кровать, посмотрела на клетку с попугаем, которого мы кормили и заплакала. Впервые за всё время. Тихо, только слёзы текли по сухим щекам. — Зачем вы это? — говорит. — Я же чужая. Я же никто. Я же... Жена села рядом, взяла её за руку. — Клавдия Петровна, — говорит. — Ну какая же вы чужая. Вы соседка. А соседка почти родня. Так у нас тут заведено. И не спорьте. Она посмотрела на жену. — Так у вас заведено? — переспросила. — Так, — сказал я. — Испокон веку. Помогать, заходить. Не оставлять. Она помолчала. Вытерла лицо ладонью. — А я и не знала, — сказала она. — Я всю жизнь думала, что каждый сам за себя. — Нет, — сказала жена. — Не сам. После больницы она стала другой. Сначала просто перестала закрывать калитку. Потом начала здороваться с бабами у магазина. Потом — один раз пришла к нам сама, без приглашения, принесла пирог с капустой и сказала: — Я думала, разучилась. А руки помнят. Пирог был невкусный. Тесто сухое, капуста пересоленная. Но мы съели всё и похвалили. И она улыбнулась. А потом попросила: — Помогите мне сад поднять. Яблони запущены. Я одна не справлюсь. Мы помогли, всей семьёй. Я обрезал сухие ветки, жена с детьми собирала падалицу, Клавдия Петровна сидела на скамеечке и командовала — что резать, что оставить, где прикопать. Она оказалась знающей. Муж её, оказывается, был садоводом-любителем, всю жизнь что-то прививал, скрещивал, выращивал. — Он мечтал, — говорила она, глядя на яблони. — Говорил: «Клава, деревья нас переживут». Пережили. Она замолчала. Потом сказала, тихо: — Он на заводе погиб. Там станок был старый, ленточный. Он его чинил, а его затянуло. Мгновенно. Я тогда на почте работала. Я не знал, что сказать. Просто стоял рядом. — Сын тогда маленький был. Пять лет. Он отца помнит плохо. Только по фотографии. Я ему говорила: «Вот твой папа. Он хороший». А он спрашивал: «А когда он придёт?» Я говорила: «Никогда». Она вытерла глаза. — Сын привык, вырос. Всё понимал. А потом сам умер. Рак в сорок пять лет. Я его хоронила одна. Никого больше не было. Только я и попугай. Попугай, услышав своё имя, заорал из клетки: — Клава! Клава! Она усмехнулась: — Вот. Один он и остался. Его, между прочим, муж подарил. Говорит: «Клава, тебе не скучно будет». А я говорю: «С чего мне скучать?» --- Летом Клавдия Петровна начала выходить за калитку. Сначала до скамейки у нашего дома, до магазина. Потом — на автобусную остановку, просто посидеть, посмотреть на людей. Бабы наши сначала к ней привыкли. Начали разговаривать. Оказалось, она много знала: про травы, про заготовки, про то, как лечить простуду без таблеток. Про то, как жить одной и не сойти с ума. Про то, как терять, и не умирать. Однажды я застал её на скамейке с нашей соседкой, тётей Валей. Они сидели и о чём-то оживлённо говорили. Я подошёл. Клавдия Петровна говорит: — Вот, Валя мне рассказывает, что у неё внук в армию уходит. Осенью. — Да, — кивнула тётя Валя. — Переживаю. Сейчас же всякое бывает. Клавдия Петровна помолчала. Потом сказала: — Переживать нормально. Но вы вот что запомните: пока он служит, вы ему пишите каждую неделю. Пусть коротко, пусть просто «здравствуй, как дела». Но пишите. Потому что там, — она показала рукой куда-то вверх, — там каждая строчка из дома — как глоток воздуха. Я знаю. Мой сын в командировки ездил. Я ему писала. Он все письма хранил. В сундуке лежат. Тётя Валя кивнула, вытерла глаза. Клавдия Петровна взяла её за руку: — И не плачь при нём. Провожай и улыбайся. Пусть запомнит тебя улыбающейся. Это важно. Это правда важно. Я стоял и слушал. И думал: откуда в этой маленькой, сухонькой старухе столько силы? Осенью Клавдия Петровна попросила меня съездить с ней в город. На кладбище. — Мужу сегодня восемьдесят было бы, — сказала она. — Если бы жив был. Надо прибраться. Мы поехали. Кладбище было старое, за городом, с покосившимися оградами и заросшими тропинками. Клавдия Петровна шла медленно, опираясь на палочку, и я поддерживал её под руку. Могила была ухоженная. Небольшой обелиск, фотография — тот же молодой мужчина, что и на стене. Рядом — вторая могила, с деревянным крестом. Клавдия Петровна села на скамеечку. Долго молчала. — Это сын, — сказала она. — Он в семьдесят девятом родился. Муж тогда с работы пришёл и говорит: «Клава, сын будет, я чувствую». И правда — сын. Она смотрела на фотографию мужа. — Он его почти не видел. Пять лет всего. А сын вырос и пошёл на завод работать. Как отец. Я отговаривала. Говорила: «Миша, не надо. Найди другое». Она помолчала. — Двадцать лет там проработал. А потом рак. Лёгкие. От пыли. Врачи сказали — профессиональное. Она вытерла глаза. — Он умер в феврале. Я его хоронила здесь, рядом с отцом. Теперь они вместе. А я одна. Я стоял рядом и молчал. Она посмотрела на меня. — Знаете, что самое страшное? Не похороны и слёзы. Самое страшное — это потом. Когда все уходят, и ты остаёшься одна. С их вещами. И ты не знаешь, как жить дальше. Просто не знаешь. Она помолчала. — Я жила ради сына. Ради того, чтобы он вырос и стал человеком. И он стал. Хорошим человеком, добрым. На отца похожим. А потом и его не стало. И я осталась одна. Это оказалось намного страшнее. Я сидел рядом и молчал. Она посмотрела на меня. — Вот поэтому я в поселок и приехала. Чтобы никто не знал меня. Чтобы никто не жалел. Чтобы просто жить. Как получится. — И как? — спросил я. — Получается? Она долго не отвечала. Потом сказала: — Получается. С вашей помощью. И с Божьей. С памятью о них. — Она кивнула на могилу. Зимой Клавдия Петровна слегла. Простудилась, лежала с температурой. Мы носили ей бульон, лекарства, чай. Она лежала, смотрела в потолок и иногда говорила с попугаем. Попугай отвечал: — Клава! Чаю! Клава! И она смеялась слабо, но смеялась. А потом, когда ей стало лучше, она позвала меня одного. Я пришёл. Она сидела на кровати, в платке, с палочкой. Рядом лежал тот самый сундук. — Открой, — сказала она. Я открыл. Внутри лежали фотографии, письма, какие-то бумаги. И — маленькая деревянная шкатулка. — Возьми её, — сказала Клавдия Петровна. Я взял. Открыл. Внутри лежала золотая цепочка с крестиком. — Это его, — сказала она. — Крестик. Он его всегда носил. Я хочу, чтобы ты взял. Не сейчас, а когда меня не станет. Отдай кому-нибудь. Может, твоему сыну, когда вырастет. Но не оставляй в сундуке. Не надо, чтобы это гнило в темноте. Это было живое. Это было его. Я не знал, что сказать. Просто кивнул. Она улыбнулась слабо. — Вот и хорошо. Вот и всё. Теперь можно и умирать. — Не говорите так, — сказал я. — Почему? — она посмотрела на меня. — Я не боюсь. Я своё отжила. Мужа похоронила. Сына похоронила. Но я не одна. У меня есть вы. И память. Этого хватит. *** Клавдия Петровна прожила ещё два года. Яблони мы с ней привели в порядок. Они начали плодоносить. Яблоки были крупные, сладкие, с красными боками. Клавдия Петровна собирала их в корзину и раздавала соседям: — Угощайтесь. Бабы наши её полюбили. Она стала своей. Ходила в гости, пила чай, рассказывала про мужа, про сына. И слушала, слушала других. У неё был дар: она умела слушать так, что человеку становилось легче. Даже если она ничего не говорила. Однажды тётя Валя сказала мне: — Знаешь, я ей всё рассказала. Про мужа своего, про то, как он пил и бил меня. Никому не говорила, а ей сказала. И знаешь, что она ответила? «Валя, ты выжила. Это главное. Ты выжила и детей вырастила. Ты сильная. Сильнее, чем думаешь». Тётя Валя вытерла глаза. — Вот так. Сильная! И я поверила. А потом Клавдия Петровна умерла. Тихо, во сне, весной. Яблони как раз зацвели — белым-белым, так, что двор был как в облаке. Мы хоронили её всем посёлком. Пришли все: и бабы, которые когда-то шептались, и мужики, и дети. На могиле поставили крест с фотографией. И на фотографии она не старуха в платке, а молодая, красивая. Попугая мы забрали себе. Он жив до сих пор. Сидит в клетке у окна и иногда, когда я захожу, кричит: — Клава! Чаю! А шкатулку с крестиком я забрал. Осенью яблоки снова созрели. Я собрал корзину, раздал соседям. А одно, самое крупное, с красным боком, положил на могилу Клавдии Петровны. Просто так. Потому что так заведено. Помнить. Заботиться. Не оставлять. Потому что соседка почти родня. А родня — это навсегда. Автор Ирина Ас #рассказы

- Мама, не бросай меня! Ну, мамочка! Я рыдал, уткнувшись ей в живот. Вдыхал любимый вкусный запах своей родной матери. Горе было всепоглощающим. Оно вытекало со слезами из глаз, но не покидало меня. Не покидало пределы комнаты. Горе заполняло помещение и грозило свести с ума. - Я не бросаю тебя, солнышко, Петя, ну, что ты?! Я просто ненадолго уеду. А потом вернусь за тобой. Мама не вернулась. Мама сочеталась законным браком со своим американцем, который был её на десять лет моложе, и родила ему двоих детей: Джеймса и Линду. Я знал, что мать пишет письма. Бабушка Рита оставляла их на столе. Толстые конверты, в которые была вложена красочная заграничная жизнь, отпечатанная на фото. И ещё подарки… она присылала подарки, к которым я так и не мог заставить себя прикоснуться. Они стояли упакованные. Бабушка говорила: - Ну, чего квартиру захламил? Не надо тебе, так отдай кому-то. Или, может, я соседям предложу купить? - Да пожалуйста, – равнодушно пожимал я плечами. Мне было страшно распаковывать эти коробки и пакеты. Я боялся, что оттуда вырвется запах мамы, и мне снова будет невыносимо больно, как тогда, когда я униженно просил её не уезжать, а она, как будто не слышала меня. Словно была уже совсем чужой. Заграничной. Я оканчивал школу, когда мать прислала приглашение в Америку. Баба Рита повздыхала и спросила: - Поедешь? - Нет – отрезал я. Я не видел мать десять лет. Я отвык. Я не чувствовал к ней ничего… кроме обиды. Видеть маму мне совершенно не хотелось. - Мать ведь, – вздохнула бабушка. - Ба, я к экзаменам готовлюсь. Не мешай, а! Вскоре в квартире раздался телефонный звонок. Какой-то странно-длинный. Сердце подпрыгнуло и замерло, а я застыл на полпути к аппарату. - Чего же не берёшь, бестолочь? – ругалась баба Рита. – Алё? Алё? Анька? Слышу, слышу. Да-да. Сейчас позову. Она протянула в мою сторону руку с зажатой в ней телефонной трубкой. Я помотал головой и попятился назад. - Я не хочу с ней говорить. Бабушка так и не убедила меня полететь к матери в Техас. - Что я в том Техасе не видел? – ворчливо отмахивался я. – Был бы Голливуд, я бы ещё подумал. - Дурак ты, Петька. Пока молодой, чего не ехать-то? На халяву. Я поступил после школы на юридический. Окончил и проходил практику в помощниках у именитого адвоката. Так, принеси-подай, конечно. Но и информации хватало. У Алексея Владимировича было чему поучиться. У него же в конторе я познакомился со своей будущей женой – с Ликой. Она была красивой и скромной, но я не обольщался. Моя мать ведь тоже внешне выглядела, как приличный человек. А поступила со мной не по-человечески как-то. Я боялся, что так и буду ждать подвоха от всех женщин – спасибо, мама! Через пару лет, когда я уже был не «шестеркой» Алексея, а полноценным начинающим адвокатом, умерла моя бабушка. Просто не проснулась утром. Бабушка не была слишком доброй и ласковой, но она вырастила меня. Воспитала из меня хорошего человека, нашедшего своё место в обществе. А я ведь мог, наверное, со злости на мать вырасти каким-нибудь наркоманом или алкашом. Когда внезапно ушла бабушка, мой босс проявил себя как настоящий старший товарищ. Предложил любую поддержку. Вообще, все были ко мне добры. И коллеги, и друзья, и соседи – так было легче переживать утрату. Но моя жена, Лика сказала: - Ты должен сообщить матери. Возможно, придётся отложить похороны, пока она не приедет. Бумаги мы вышлем, чтобы она быстрее оформила поездку домой. - Зачем? – тупо спросил я. - Ты, чего? Рита – её мать! Она заслуживает знать, имеет право попрощаться. - Все эти почти двадцать лет ей не было никакого дела до Риты. Как и до меня. - Петь… ты не прав. Просто переступи через себя и свяжись с ней. - Да я даже не знаю как! – я повысил голос. – Я не знаю, как! У бабушки, может, и был её телефон, а у меня… нет. Тут меня затрясло, и я заплакал, как маленький мальчишка. Лика нашла номер матери и сама позвонила. И мать сказала, что ей жаль, но она не успеет приехать. - Мы можем отложить церемонию, – сказала растерянная Лика. – У нашего начальника есть связи… Потом послушала стрекотание в трубке и сказала с сарказмом: - И вам всего наилучшего! Сбросила звонок и посмотрела на меня: - Она сказала прислать ей счёт. Твоя мать то ли дура, то ли стерва, а то ли всё вместе. - Давай больше никогда не будем ей звонить! – я вытер слёзы. Мы похоронили бабушку Риту и жизнь потихоньку начала входить в свою колею. Ещё через два года у нас родился сын Рома. Когда ему было уже полгода, вечером Лика убежала за чем-то в магазин, а я носил сына на руках по квартире и что-то ему приговаривал. Тут в дверь настойчиво позвонили. - Твоя мама-растяпа, – в шутку сказал я. – Твоя мама ключи не взяла. Мамочка-растяпочка. Да, Ромочка? Ромка заливисто расхохотался, а я открыл дверь и увидел незнакомую женщину. Она была чрезмерно полной и в парике. Я завис в недоумении – кто это? У ног женщины стоял дорогой чемодан, и в голове у меня щёлкнул тумблер понимания. - Здравствуй, сынок, – сказала тётка бесцветным голосом. – Я пройду? - Мама?! Ромка, услышав знакомое слово, завертел головкой. - Стоять тяжело, – сказала мать. - Ну… проходи. Она прошла в комнату и грузно опустилась на диван. Что с ней стало? Я не узнавал в ней ничего. Ни одной знакомой черточки. Но это точно была она. Внутреннее чувство подсказывало мне, что она. Вот только совсем другая. Чужая. - Что с тобой стало? – спросил я, стараясь скрыть неприязнь. Мать не ответила. Задала свой вопрос: - Внук мой? - Это мой сын. Мой сын! – я сделал акцент и на «мой», и на «сын». Какой он ей внук?.. Вбежала Лика с пакетом, увидела Аню, и встала, как вкопанная. Потом сообразила. Забрала Рому, ушла в кухню. - Ты зачем приехала? – поморщился я. - Болею я, Петька. Умираю я. - А чего тебе не умирается там, а? Меня трясло изнутри, я не мог успокоиться. - Там… там я боролась. Пока не сказали, что всё. Теперь только дела в порядок приводить. Вот я и… привожу. Мать осталась. Лика помогла ей устроиться в бывшей бабушкиной комнате. А я схватил водку из холодильника и залпом выпил три рюмки. Жена вошла, отняла бутылку, в которую я вцепился, как в защитное оружие, и убрала обратно. - Хватит. Это не поможет. - Нет… ты посмотри, какая она? Сначала бросила тут всех: мать свою, меня. А как ей хереново стало, она прикатила! Дела она в порядок приводит. Совесть свою вдруг проснувшуюся тешит! Ненавижу! - Петь… она правда умирает. Я смотрела бумаги. Лика очень хорошо знала английский. - Дальше, что? От меня вы, что хотите? - Ничего. Я ничего не хочу. Пойдём спать, а? Ночью Лика будила меня несколько раз. Я метался и плакал. Мне снился один и тот же сон. Мать выходит за дверь с чемоданом, а я остаюсь. А с ней вместе выходит за дверь моё счастье, моё детство, моя беззаботная жизнь. Утром я встал другим человеком. Нет, я не простил мать. Но я понял, поверил, что теряю её уже навсегда. Совсем навсегда – никаких писем с фотографиями, подарков и звонков оттуда уже не будет. Она стояла у окна, когда я вошёл. - Я прощаю тебя, мама, – сказал я. Это не было правдой. Но, зачем ей было знать это сейчас? Умирать, наверное, страшно. Мама обняла меня. Я чувствовал запах её заграничного парика, хорошего и дорогого, но такого чужого. Мне было уже не больно. Я был взрослый, женатый и почти успешный. И детство почти закончилось со смертью бабушки. А скоро оно закончится совсем. Такова жизнь Но в этой жизни я знал главное: «У моего сына всегда буду я – его родной отец. И его детство закончится вовремя. Не слишком рано, и не поздно». #рассказы

Замуж очень хочется. Глава 2 В 1940 году Ксении шестнадцать исполнилось. Хороша была девушка и молодые люди на нее заглядывались. Это были те самые мальчишки, с которыми когда-то играла она по детству. И Ванька тот самый, что по уши в соплях ходил, и Митька, и Борька. И другие парни тоже за красавицей ухлёстывали. - Ох, беда нам с девчонкой будет, - мрачно вещала бабка Степанида, - она ж с малых лет о женихах грезит. Надо бы строже с ней, а то, не ровен час, принесёт в подоле. И пусть Ксюша по-прежнему о свадьбе мечтала, но местные женихи ей не нравились. Не гуляла они ни с кем под ручку вечерами, и на танцы в деревенский клуб не ходила. - Неужто, не нравится тебе никто? – спрашивали Ксюшу подружки. - Нравятся, а замуж ни за кого из них не хочется. - Ох, будешь перебирать женихами, одна и останешься. - Вот и не останусь. Хочу такого мужа, чтобы сердце по нему всю жизнь билось. - А где такого найти-то? - Где-то да найду. Хоть на край света идти придётся, а найду. Смеялись над Ксюшей девчата. Всё шептались, мол, зря красавица нос задирает. Но Ксения никого не слушала, пока с ней Раиска Вороноцова не заговорила. - Зря девчонки смеются. Пусть сами замуж за местных выходят. А нам других женихов подавай. Верно, Ксюнь? Красивых, и чтоб в штанах не залатанных. - Верно, вот только где их других брать-то? Я в деревне пока таких не видела. - И не увидишь! Потому как в город за женихами ехать надо. Там такие парни, что носы рукавом тереть не станут. И не чешутся на людях. А за обедом в ухе ковырять не станут. Задумалась Ксения. Никогда не помышляла она о том, чтобы из родной деревни уехать куда. Мечтала она, что во дворе родительского дома они с женихом свадьбу гулять будут. Матушка слезу пустит, отец будущего зятя по спине похлопает, сынком назовёт. Но ведь верно Раиска говорит. Тут, в деревне редко найдётся жених, чтобы и красивый, и руки золотые, и голова светлая. Тогда вспомнился Ксюше Миша Петров, тот самый, что женился давным-давно. Будто бы и деревенский, а ведь в городе сколько прожил. Его ведь учиться отправляли. И вернулся он красавцем, что глаз не оторвать. Ходил с ногтями чистыми, слова говорил красивые, и сам председатель ему руку пожимал. Загорелись глаза у Ксении, только вот запереживала она, что не отпустят её родители в город. Школу-то она вот-вот закончит – позволят ли матушка с отцом уехать, чтобы учиться дальше? Говорят, почерк у нее красивый, да и по предметам всем "отлично". Может, учительницей стать? Вот и сказала она дома об этом. Дуня ахнула. Отец аж связку поленьев на пол выронил. Шутка ли, что ни с того, ни с сего любимая дочь из дому в город собралась? Только бабка Степанида одобрительно закивала головой. - Умница, внученька, порадовала. Я ж грешным делом думала, что у красавицы нашей на уме только женихи будут. А ты вон чё задумала, выучиться решила. Поезжай, Ксюшенька, Бог тебе поможет. Кирилл с Дуней возражать пытались, но бабка шикнула на них: - Сами, окромя родной деревни ничего не видели, а теперь и девчонку туда же тянете. - А чего, матушка, в родной нашей деревеньке худого? – заговорил Кирилл. - Худого-то ничего, коли душа ничего другого не желает. Помню я, как вы с Дунькой по кустам шастали, потому как у обоих в головах пусто было. Глебку нагуляли, когда и жениться-то вам рано было. Каких трудов нам со сватами стоило, чтобы позор ваш прикрыть. - И чего это вы, матушка, вспомнили стыдное? То дело уж прошлое, - покраснел Кирилл. - А потому и вспомнила, чтобы поняли вы, какая умница-дочь у вас уродилась. Да, с малых лет о свадьбе грезит и о женихах всё щебечет. А на деле вон какая голова светлая! Потому рты свои прикройте, и дайте девчонке учиться. Как бы не хотелось Кириллу и Дуне с дочкой расставаться, но оба понимали – бабка Степанида дело говорит. Училась Ксюша хорошо, в школе её хвалили. Да и город недалеко – дочурку всегда навестить можно или домой привезти. ***** 1941 год. Началась Великая Отечественная война. Братьев Ксении забрали на фронт, отец уж по возрасту на службу не годился. Мечты о замужестве теперь казались далекими - слишком много молодых парней ушли защищать Родину. Вместе с Раей Ксюша отправилась в город на учебу. Она в педагогический, а Рая в театральный. Но вскоре Рая огорошила её новостью – она не поступила. - Это ж как не поступила-то? Ты ж вон какая красавица, прирождённая артистка. Кому, как не тебе в театрах играть? - удивилась Ксюша. - А вот то-то и оно, что на красоту мою никто смотреть не стал, - вздохнула она тяжело. - Слова я, оказывается, плохо говорю. - Как же это плохо? Очень даже хорошо. - То для тебя хорошо, и для наших деревенских. А тут иначе надо. - И что ж ты теперь, в деревню вернёшься? - Ни за что! На медсестру учиться буду. Ксения с любопытством поглядела на подругу. Как же это так – на артистку не взяли, а медсестрой, стало быть, возьмут? - Ещё как возьмут, - уверенно заявила Раиса, - есть курсы специальные, там по скорому выучиться можно. Война же идёт, медсёстры и санитарки очень нужны. - А потом куда? - А потом на фронт…наших солдат спасать буду. Не по себе стало Ксении от услышанного. Холодом повеяло от слов подруги. - На фронт? - прошептала девушка. - Та же…стреляют. Раечка, да ты ж молодая ещё совсем. Кто ж возьмёт тебя на фронт? - А я уже решила, как быть. Девчата рассказывали, как в бумагах поправку сделать. Никто и не заметит, там суматоха такая. Проскочу. Голова кругом шла у Ксении. Сколько случилось всего за последнее время - война, переезд в город, институт. И вот перед ней стоит Райка, взбалмошная красавица и хохотушка, хмурится и говорит о том, что пойдёт учиться на медсестру, чтобы спасать раненых солдат. - Чего задрожала? - усмехнулась Раиса. - За меня испугалась? Да не бойся. Мы ведь в город с тобой приехали, чтобы женихов найти. А что толку ждать, коли перебьют их всех? Вот и пойду я ребят наших спасать. Может, среди них чей-то будущий муж, а может, и мой… Махнула Рая рукой и пошла прочь. А Ксения всё смотрела ей вслед, и сердце у неё колотилось так, что невозможно было унять. *** Несмотря на то, что шла война, лекции в институте продолжались. Новая реальность внесла свои коррективы в учебный процесс. Многие преподаватели ушли на фронт. Значительная часть дисциплин была отдана студентам на самостоятельное изучение по библиотечным книгам. Мать писала Ксении записки и передавала их с деревенскими, что ездили в город. Она сообщала новости о братьях, пересказывала содержание их писем. А ещё спрашивала дочку, нравится ли ей учиться. Иногда этот вопрос Ксюша задавала и самой себе. И честно признавалась, что учёба могла бы ей нравиться, если бы не шла война. Каждый раз, получая записку от матери, девушка не могла унять тревожное биение сердца. А вдруг в письме страшная новость о ком-то из братьев? Но даже получая хорошие вести, не могла успокоиться. Ведь беда могла случиться в каждую минуту. Вдруг в тот самый миг, когда в доме радуются, читая письмо с фронта, страшное уже произошло? А потом тревожное ожидание сменилось чередой трагических новостей. Каждое послание от матери теперь начиналось со слов “не хотела тебе говорить, но…” Так Ксения узнавала о том, что погибли друзья её детства - Бориска, Ванька, Митька. Каждый раз добавлялись всё новые имена. О гибели обоих братьев Ксюша узнала одновременно. В том же письме мать написала, что бабка Степанида слегла, и уже, видать, не оклемается. У Ксении начались экзамены, но она всё бросила и помчалась в деревню. Она знала, что больше не увидит ни Глеба, ни Антипа. И невыносима была мысль о том, чтобы не застать живой ещё и бабушку. - Гибнут, гибнут мальчишки наши, - слабым голосом говорила баба Степанида, - проливают и проливают кровь. Проклятые немцы! Внучка держала старую женщину за руку и гладила её по голове. Совсем, как когда-то давно, когда Ксюша была маленькой, а бабуля была рядом. - Отдыхай, бабушка, тебе тяжело говорить, - прошептала девушка, глотая слёзы. - Успею на том свете отдохнуть, - мрачно усмехнулась старуха, - ох, внученька, как же жалко мне тебя, бедная моя. - Не жалей меня, бабуль, всё у меня хорошо. Я учусь, не болею, не голодаю. Тяжело порой приходится, но всё со мной ладно. Пусть только война закончится… - Да как же ладно-то? Ничего не ладно. Думаешь, война закончится, и жизнь красивая начнётся? Не начнётся. За кого девчата наши замуж выходить будут? За калечных или престарелых вдовцов? За позорников вроде Николахи? - Ты за меня, бабушка не беспокойся. Уж я-то замуж точно выйду. Помнишь, как говорила я, что муж у меня самый лучший, добрый и красивый будет? Так я от слов своих не отказываюсь. Улыбка коснулась бледных и тонких губ Степаниды. Вот Ксюшка, вот неугомонная. Только заговори с ней о женихах, тут же встрепенётся! - Ты улыбаешься, бабуль,- прошептала девушка. - Да как с тобой не улыбаться-то, глупышка моя,- нежно проговорила бабка. После этих слов она закрыла глаза, тяжело задышала…а потом резко перестала дышать совсем. *** - Ты с ума сошла! - воскликнула Татьяна, соседка Ксюши по общежитию. - Уж сколько отучилась, теперь бросить хочешь? - И вовсе не бросить, - горячо возразила Ксения, - война закончится, и буду учиться дальше. И когда-нибудь стану учителем. А пока дела поважнее есть. - Фронтовой санитаркой быть? Это по-твоему важнее? Думаешь, рану солдату перевяжешь, улыбнёшься, он тебя и в жёны возьмёт? - насмешливо спросила Татьяна, которая частенько слышала от своей соседки, что та с детства мечтала о свадьбе. - Ох, глупая ты, Таня, - покачала головой Ксения, - не понимаешь ничего. - Так объясни. - Да толку то…Но вот слушай. Помнишь, Райку, подругу мою из деревни. Красивая девчонка, весёлая и озорная. Ей бы с офицерами под ручку гулять и в нарядных платьях расхаживать. А она отучилась и на фронт ушла. Зачем, спрашивается? - Да при чём тут… - При том… А то, что отец мой, по возрасту уж мог отсиживаться дома и по сыновьям горевать, знаешь? А он после похоронок добровольцем воевать пошёл. А зачем? Затем, что народ наш потому и победит, если не о себе люди думать будут, а о том, чтобы врага поскорее разбить. И если не понимаешь ты этого, то и не поймёшь уже. И не стану я тебе больше ничего объяснять. - Ксюнь, да я ж всё это понимаю. Только вот матушка твоя уже двоих сыновей схоронила. За папку твоего тревожится, а теперь и ты идёшь туда, откуда можешь не вернуться. Девушка опустила глаза и едва кивнула головой. - Матушка моя сама не своя от горя по моим братьям. И об отце молится день и ночь. Только спроси её, верно ли поступили её дети и муж - даже не миг не усомнится. Потому и меня поймёт. Рыдать будет, когда узнает, а всё ж не осудит никогда. Промолчала Таня, а на прощание обняла Ксюшу крепко-крепко. - Немцев разобьём, и ты вернёшься, и отец твой вернётся, - прошептала она, - вот мамка твоя порадуется-то! *** Много слышала Ксюша о войне, а как своими глазами увидела, так поняла, что никакие рассказы с реальностью не сравнятся. Ох, и помотало её, молодую совсем девчонку по самым разным местам! Как санитарка, входила она в состав санитарного отделения стрелковой роты. Вместе с другими искала она раненых, останавливала им кровь и накладывала повязки из всего, что было под рукой. Рискуя жизнью, Ксюша лично выносила бойцов с передовой. Спустя несколько месяцев её перевели в полковой медицинский пункт, что располагался дальше линии огня. И хотя здесь угроз жизни было намного меньше, всё равно дыхание войны ощущалось здесь явно и остро. Сколько шуточек слышала она по поводу девчат, что становились медсёстрами и санитарками и шли на фронт для того, чтобы найти жениха. Когда-то она и сама добродушно посмеивалась над такими разговорами. Но находясь в самом пекле, Ксюша с удивлением думала - да как такое вообще могло прийти кому-то в голову? Она держала за руку молодых и старых солдат, меняла перевязки, делала уколы и помогала мыть раненых. Девушка сочувствовала всем раненым, каждый из них был ей братом. И хотя за время войны она выслушала десятки признаний в любви, ни на одного из солдат не глядела она, как на возможного жениха. 1945 год - Папка, папка родненький, - шептала Ксения, утыкаясь носом в отцовскую грудь, - живой, живой… - Живой, живой, - отвечал Кирилл, прижимая к себе дочь и целуя её в макушку, как маленькую, - да что со мной станется, я ж за всё время и пулемёта в руках не держал? Однажды лишь на грани жизни и смерти оказался. Сердце схватило, думал, не оклемаюсь. В ужасе Ксения поглядела на отца. - Это ж когда было то? - ахнула Дуня, побледнев. - А когда узнал я, что дочь моя раненых солдат с поля боя выносит, и в окопах перевязки делает. Вот там худо мне стало. С облегчением вздохнула тогда Ксения. Да уж, доставила она волнений матери и отцу. Да только гордились они дочерью не меньше. Потому покраснела девушка и уткнулась лицом в отцовское плечо. *** Закончила Ксения институт и получила специальность - филолог. Думала она, что будет школьным учителем, но судьба распорядилась иначе. - Суворова, куда тебя распределили, ну куда? - перебивая друг друга, спрашивали подружки. Всем было интересно, куда направят из однокурсницу. Ксения бросила взгляд на бумагу, и глаза её расширились. - Ленинградское мореходное училище, - прошептала она. Девчата что-то щебетали ей вслед - завистливо и восторженно. Но Ксюша уже не слышала их. В её голове появилась невероятная лёгкость, а на спине будто выросли крылья. Один взмах - и полетит она навстречу новой жизни и радужным мечтам… Возможно, и той самой мечте, что лелеяла она с самого детства. ЭПИЛОГ Ксения Кирилловна Суворова стала преподавателем Ленинградского мореходного училища. Она читала лекции по советской литературе и вела практические занятия по русскому языку.

— Простите, вы меня на постой не пустите? Я проживание отработаю — постучал Сергей в первый же попавшийся дом. Выглянул стaрый дед — Иди ужо отсюдова, прoходимец. Лазиют тут всякие -и захлопнул дверь. Во второй, в третьей ему тоже отказали. В четвёртой послали мaтом и спустили огромного пса. Тот оторвал у его куртки рукав наполовину. И так холод собачий, что зуб на зуб не попадает. Ещё и дыра новая появилась. — Видно судьба такая, пoмирать от мороза в незнакомой местности. Главное название деревни гостеприимное «Добрянка». А на самом деле «Грубиянка» — засмеялся вслух Сергей и укутавшись в тонкую куртенку, закрыл глаза. Он где-то слышал, что на морозе можно уснуть и не проснуться. Может это и к лучшему. Надоело, как собаке бездомной жить. Если бы его бывшие коллеги и друзья увидели сейчас Сергея, ужаснулись. Талантливый инженер с высшим образованием. Прекрасный семьянин. Любимая жена и лапочка дочка. Всё это было восемь лет назад. И квартира и семья. И родители. И Сергея и Лены. Но все это рухнуло в один миг. Одна банка грибов, купленная на рынке, погубила всю семью. Кроме него. Потому что он грибы с детства не любил. Может все бы и обошлось,если при первых же симптомах обратились к врачам, но все подумали, что подцепили, какой-то вирус. Неотложку вызвали только тогда, когда дочка вдруг упала в обморок. Бригада приехала хорошая, все расспросили досконально. Что пили, что ели? Как про грибы услышали, увезли срочно в больницу. А Сергея, как назло дома не было. У них корпоратив за городом был. Он и ехал не хотел, но это было обязательно. Вроде тренинга для сплочения коллектива . Банька, бассейн, шашлыки, и многое другое. Сергей, как будто чувствовал, мало пил. В биллиард на интерес играл. Когда ему позвонили, он вызвал такси, которое ехало год, так ему показалось. Когда доехал, дочь, жена и тёща, были уже там где тихо и холодно. Остальные ушли в одну ночь, с разницей в несколько часов. Так Сергей остался совсем один. Друзья ему помогли. Собрали деньги, на услуги ритуальных услуг. Сергей почти ни на что не реагировал. Он пил. Много. Постепенно друзей заменили случайные собутыльники. Квартира превратилась в бомжатник. Всех разогнал новый знакомый Иван. Заставил его привести себя в порядок. Вызвал клининговую службу и предложил — Серёга, хватит тебе уже. Здесь все о семье напоминает. Продавай эту квартиру и купи себе поменьше. Зато может и жизнь нормализуется — Сергей согласился. Иван привёл двух человек. Нотариуса и свидетеля сделки. При них показал всю сумму и даже сфотографировал, как Сергей берет эти деньги. Когда все ушли, Иван поставил бутылку на стол. — Что обмоем нашу сделку? — Сергей сказал — Да ты же сам мне говорил, что надо в завязку идти. А сам предлагаешь — Иван натянуто засмеялся — Это святое дело. Сделку для успеха обязательно хоть глотком надо отметить. А то счастья не видать. А потом. Сергей помнил, что выпил рюмку, другую. Опьянел быстро. Иван пил или нет, он не помнил. Но тех двоих он запомнил, они ему два ребра и копчик сломали. — Такова жизнь, Серёжа — с усмешкой сказал Иван, собирая деньги в свою сумку. Если бы не такие как ты лохи, пришлось бы в конторе штаны протирать. А забыл. На тебе пятихатку, завтра на похмел. Выкидывайте его отсюда ребята — и наклонился к Сергею — Судиться не советую. У меня там все слажено и улажено. Пока, лошок- и пропел — Пока на свете есть лошки, мы будем жить в достатке.. Ну а потом увольнение с работы. Кто будет держать грязного, вонючего человека с вечным перегаром. Потом началась кочевая жизнь. Мусорные бачки, теплотрассы. А как-то услышал он одну историю. О том, как один мужик смог подняться со дна этого вечного болота. Как будто уехал в деревню дальнюю. Попросился на постой к старикам одиноким, помогал им. Работу нашёл. Жену среди местных. Сейчас свиней держит и мясо продаёт. Быль это была или сказка, но Сергей решил попробовать. Вышел на трассу. Долго стоял, никто не останавливался. Видок то у него ещё тот был. Пока старичок на старом Запорожце не довёз. Сергей сам попросил его остановится, когда увидел название деревни. Думал, что судьба, а оказалось, что ты на этом свете никому не нужен. — Эй мужик, просыпайся. Господи, замёрз уже что-ли? Немудренно в такой одежонке — тряс его кто-то за плечо. Он застонал и попробовал открыть залепленные инеем глаза. Перед ним на корточках сидела женщина в тулупе и шали. — Слава Богу, живой. А ну вставай? Не можешь? Ноги не гнутся? Сейчас подожди. Только не засыпай больше — и она быстро пошла, скрипя валенками. Сергей старался, правда. Но сон снова стал наползать на него как тёплое одеяло. — Да помоги ты мне, Господи. Хоть чуток шевелись — услышал он и как будто потерял связь с реальностью. Только тряску саней помнил и запах водки, которой его растирали. Понемногу становилось все теплее, потом вообще жарко и он уснул. Проснулся утром, лежит в незнакомом доме, на диване, накрытый двумя одеялами. В комнату зашла пухленькая женщина — Проснулся? Вот хорошо. Ещё бы немного и замёрз бы до cмерти. Хорошо, что баба Люба в магазин зашла и стала говорить, что мужик по деревне ходит и на постой просится. Я сразу магазин на замок, продавцом работаю, и тебя искать пошла. Еле нашла. Как сугроб уже был, по воротнику только и заметила — — Вот ведь люди стали. Видят же, что человеку деваться некуда, так хоть бы кружку чая дали — приговаривала она, поя его с ложки бульоном — А с другой стороны, вдруг ты вoр или ещё хуже. Повезло тебе, я бесстрашная. Ну ничего, встанешь на ноги, все расскажешь, а сейчас спи. Тебе силы нужны! Через месяц затяжной простуды, Сергей встал с постели. Даша обрадовалась — Ну слава Богу, оклемался. Что дальше делать думаешь? Он беспомощно развёл руками — Не знаю, Даш. Я никому не нужен в этой жизни. Меня никто не ищет, не ждёт. Если бы не ты, давно на том свете был. Спасибо тебе огромное — и поцеловал ей руку. Даша зарделась, как маков цвет. — Ну вы прямо совсем. Руки целовать. Не я бы, другой помог — Сергей покачал головой — Нет, это ты мой ангел — хранитель — сказал Сергей. — Ну раз я твой ангел, живи у меня. Помогать мне будешь. И дома по хозяйству и на работе. Согласен? Сергей кивнул, ему было комфортно в этом небольшом домике, но смущённо сказал — Я согласен. Но признаюсь честно, ничего не умею. Даже дров поколоть.. Даша залихватски тряхнула косой — Научим всему. Главное, чтобы руки и ноги на месте были. Ты кто по специальности? — Сергей сел и жестом попросил её присесть рядом — Я инженер. Чтобы не было между нами недомолвок, я тебе расскажу, как попал сюда и почему. Даша заплакала, когда он закончил рассказ — Боже мой, сколько же на тебя навалилось. Но ничего, время лeчит и расставляет все на свои места. Сергей прожил у Даши полтора года, прежде чем сделал ей предложение. А после скромной свадьбы, она подарила ему дочь. Сергею иногда казалось, что она похожа на всех сразу. И на его маму, его дочь Юленьку. Но характер явно Дашин. Сколько живности подбитой она приносила в дом, не сосчитать. Лeчили всем семейством и отпускали на волю. А однажды, глядя, как подбитый мальчишками воробей взмыл в небо, Даша шепнула Сергею — А вот тебя я бы в жизнь никуда бы не отпустила! Он поцеловал её в макушку — А я бы никуда бы и не ушёл. Разве от ангелов уходят? Автор: «Наташкины истории» #рассказы

Гибель города Тырныауз часть 1

БАБУШКИНЫ ПИРОЖКИ Впервые за двадцать лет замужества я летела в отпуск одна. Правда, всего на два дня, туда и обратно, на встречу выпускников. Муж отказался, мотивируя свой отказ тем, что эта часть жизни принадлежит только мне, и он не хотел бы мешать. Меня это устраивало, поскольку главной целью моей поездки была совсем другая встреча, и это действительно никого, кроме меня, не касалось. С одноклассниками я встретилась. Всё было хорошо. Как всегда на подобных встречах – сначала выкладываем личные достижения как свидетельство не зря прожитых лет, а после нескольких тостов, уже расслабившись, начинаем жаловаться на жизнь. Улучив момент, я улизнула. Кому-то сказала, что скоро вернусь. Кому-то уже ничего не нужно было говорить. Танюша, – в старших классах мы дружили, – подвезла меня прямо к воротам кладбища. Куда идти я не знала и двинулась наугад. Больше часа, прижимая к груди букет белых роз для моей бабушки, я перепрыгивала через чужие могилы, но найти ее имя не могла. Было душно. Хотелось пить и выть. До самолета оставалось три часа. Как же я ее найду?! Расплакавшись от досады и отчаяния, я начала кричать и звать ее, как в детстве: «Бабуленька-Буленька! Где же ты?» – Как ее зовут? Как фамилия? – неожиданно раздался рядом хриплый мужской голос. От испуга я выронила цветы. – Да не бойся, я не призрак, работаю тут, – ответила мне на незаданный вопрос лохматая голова из свежевыкопанной могилы поблизости. Через пару секунд я почувствовала запах перегара, – возле меня стоял мужик с лопатой. – Рахель…Фельдман Рахель. Моя бабушка. Я давно уехала и ни разу не была на ее могиле. – Идем, – скомандовал мужик и зашагал в противоположную моим поискам сторону. Через минут 10-15 на блестящей мраморной плите я прочитала: «Фельдман Рахель Мойшевна». – А как вы знаете, кто где захоронен? – не удержалась я от вопроса. – Так вот же, – ткнул мужик пальцем в бабушкин памятник, – не у каждого на могиле такое увидишь. Я прочитала: «Оставляю рецепт воздушных пирожков для моих внуков и для всех-всех. Наслаждайтесь! Любите друг друга. Бабушка Рахель». Сердце мое колотилось, я узнала бабушкин почерк. А ниже был тот самый рецепт, который когда-то передала мне моя мама. Я без сил опустилась на покосившуюся скамейку. – Твоя бабуля у нас тут звезда, – затягиваясь со смаком папироской, говорил мужик, – ее все знают. Видимо, веселая была. Это ж надо такое придумать! – и он подмигнул мне опухшим глазом. – Пирожки, между прочим, вкуснейшие, особенно если на закуску. Я достала из кошелька несколько купюр и протянула ему: – Простите, мне бы хотелось побыть одной, – попросила я его. Мне так много нужно было сказать моей бабушке. Убедившись, что мужик ушел, я расстелила плащ и легла на горячую плиту, обхватив ее руками, даже не удивившись этому своему порыву. «Бабуленька, – начала я почти шепотом, – я в Израиле, как ты хотела. У меня семья. Муж, две прекрасные дочери – твои правнучки. Работаю медсестрой. Работа тяжелая, но престижная. Квартира у нас хорошая. По миру поездили. Всё вроде бы нормально, а радости в душе давно нет. Муж сам по себе, я сама по себе. Не знаю, зачем живу, для чего? Для кого?» Мягкий порыв ветра обдал меня неожиданной свежестью. Я прислушалась. И в детстве склоняющийся к вечеру летний день звучал таким же стрекотанием кузнечиков, шелестом листвы и шорохом травы. «Бабуличка-Буличка, я так скучаю за тобой! – плакала я, не вытирая слез. – Нигде и никогда мне не было так хорошо, как с тобой». Я закрыла глаза. Бабушка, как всегда спокойно, без суеты, накрыла на стол – на случай, если кто-то зайдет: миска воздушных пирожков, гречневая каша, малосольные огурцы. Теплые бабушкины руки гладили меня по голове. «Доця, – неторопливо говорила мне бабушка, – ты не ищи, что кто-то сделает тебя счастливой. Не беги за разными цацками. В тебе есть пока только капелька любви, потому и тоскуешь. Думаешь, что если отдашь эту капельку, – себе не останется. А оно наоборот: когда отдаешь людям любовь, она в тебе прибывает». – Ты че тут? Уснула? – я вздрогнула, возвращаясь из детства. Рядом стоял тот же мужик с лопатой. – Я тебе пирожков принес, жена как раз сегодня напекла. И квас вот – наш, домашний. Это было кстати. Я почувствовала, что была голодна. Поблагодарив, взяла пирожки и автоматически взглянула на часы. До самолета оставалось меньше часа. Ну, всё! Не успею… – Как можно заказать такси? Здесь такси вообще существует? – в панике я не знала, куда бежать и что делать. – Идем, – мужик крепко взял меня за руку, и уже через десять минут я сидела в такси, которое мчалось в аэропорт. И вдруг всё внутри меня похолодело от мысли, что сумочка с документами, билетом и деньгами осталась на той самой скамейке, возле бабушки. – Поворачивайте обратно, умоляю! – закричала я водителю. Он крепко выругался, развернул машину и резко затормозил. На дороге стоял тот же мужик с кладбища: – Держи свою сумку, дуреха, – еле выговорил он, запыхавшись. Рядом на дороге валялся старенький велосипед. Я обняла его, как родного, и достала из кошелька стодолларовую купюру. – Не, я не из-за денег, я для бабушки. Сам часто захожу к ней. Посижу, поговорю – и на сердце теплеет, даже пить не тянет. Когда, уже сидя в самолете, я пришла в себя, то почувствовала такую благодарность и к мужику этому, с которым свела меня бабушка. И к таксисту, который не задавал мне лишних вопросов, пока я плакала по дороге в аэропорт на заднем сиденье. И к тем незнакомым людям, которые списывают с памятника бабушкин рецепт воздушных пирогов, чтобы радовать близких. И к мужу, который, как ни старался, всё никак не мог угодить мне в последнее время. И к дочерям, которые, видите ли, не всегда прислушивались к моим советам. Дорогие мои, любимые! Наставила меня на путь истинный моя мудрая бабушка Рахель. Напомнила, что никто не сделает меня счастливой, если я сама не стану источником радости, уверенности, тепла и энергии для других. Я открыла в телефоне фотографию бабушкиного рецепта и неожиданно для себя рассмеялась в голос. Пришлось объяснять удивленной женщине в соседнем кресле причину моей радости. Она тут же попросила переслать ей на телефон рецепт пирожков и рассказала о нем подруге, с которой возвращалась из отпуска. Так и пошла моя история гулять по самолету. Мы смеялись вместе и знакомились, и рассказывали о своих бабушках и историях из детства. После приземления из самолета выходили уже не чужие друг другу люди. Когда я приехала, моих не было дома: дочери в школе, муж на работе. Я приняла душ и пошла ставить тесто на пирожки. Автор: Элеонора Гейхман #рассказы

Ты меня заберёшь? О том, что мать умерла, Костя узнал из опеки. Ему позвонили и сообщили, что остался мальчик шести лет, Артём, его брат, получается. – Иных родственников нет, – сообщила деловым тоном сотрудница опеки. – Так что решайте: будете оформлять опеку или мы его в детский дом определим. Костя молчал и не знал, что сказать. И тогда женщина добавила: – Вы можете приехать и познакомиться, а там видно будет. Не обязательно сразу решать. – Когда? – спросил Костя. – Чем скорее, тем лучше. Он положил трубку и долго не мог даже пошевелиться. Пытался понять, что он чувствует. Не чувствовал Костя ничего. Вечером он сказал Лене, стоя в дверях кухни: – Мать умерла. Лена обернулась от плиты, где что-то тушилось. Лицо у неё сделалось такое, будто она не расслышала. – Какая мать? – Моя. – Ты же говорил, что у тебя нет матери? – Ну, кто-то же меня родил, – ответил Костя. – Там мальчик остался. Шесть лет. Брат, получается. Лена изменилась в лице. – Какой брат? – Я не знал про него. Говорят, мой брат. Сына она себе родила. Ещё одного. Ужинали они молча. Лена смотрела в тарелку и не поднимала глаз, и Костя понимал, что она уже что-то там себе решила, но не понимал что. У неё была эта способность – решать быстро и тихо, а потом объявлять. *** Мать он не видел с двенадцати лет. Помнил её плохо, будто сквозь мокрое стекло: больше голос и духи, которыми она пользовалась, тяжёлые и сладкие, а вот черты лица растворялись и ускользали. Помнил, как она привезла его на лето к тётке по отцу, Вере Ивановне. Тётка была не злая, просто усталая. У неё был муж, дядя Гриша, который работал трактористом и по вечерам смотрел телевизор, и двое своих детей, старше Кости. Дом был маленький, трёхкомнатный, и Косте поставили раскладушку в проходной комнате, у окна, и он по ночам слышал, как тётка с дядей Гришей разговаривают на кухне вполголоса. Мать приезжала дважды. В первый раз – в конце июля, привезла сетку с яблоками, которые наполнили своим ароматом весь дом. Она сидела на краю раскладушки, гладила его по голове и говорила: – Я скоро заберу тебя, Костенька. Ты побудь пока здесь, хорошо? Во второй раз приехала в августе – уже без гостинцев, и была какая-то не такая, с чужой помадой и в новых туфлях. Пробыла полчаса, ничего толком не сказала и уехала. К сентябрю стало ясно, что в школу он пойдёт здесь, у тётки. Тётка сказала: – Ну а куда ж я тебя дену? И записала его в местную школу. Мать звонила. Раз в месяц, потом реже. На Новый год присылала открытки – Костя их складывал в коробку из-под обуви, сам не понимая, зачем это делает. В тринадцать лет он ещё ждал её. В четырнадцать – перестал. В шестнадцать тётка как-то сказала за ужином, не глядя на него: «У неё там мужик. Он детей не любит». Дядя Гриша крякнул и налил себе ещё. Костя доел картошку и вышел. Тётка умерла, когда ему было восемнадцать. Дядя Гриша продал дом и уехал к сестре в Тверь. Костя к тому времени уже учился на логиста и подрабатывал в типографии, так что смог снять себе комнату и жить отдельно. А когда отучился и на нормальную работу устроился, уже и квартиру смог снять. Долго копил на машину и, когда наконец-то купил, позвал Ленку замуж. Свадьбу назначили на сентябрь. Лена хотела в парке, с белыми шарами и фотографом, который снимает «как в кино». Костя не возражал. Лена была из тех женщин, которые знают как надо, и Костя это в ней ценил: с ней не нужно было ничего решать. Она пекла печенье по субботам, у неё были полотенца с вышитыми ромашками – приданое покойной бабушки, и она их берегла и стирала отдельно, в мешочке. Костя смотрел на это и думал: вот так и живут нормальные люди. *** В город, где он когда-то родился и жил, Костя поехал в пятницу. Отпросился на работе, сказал, что семейные дела. Позвонил в опеку, узнал, куда надо ехать. Дорога была длинная, четыре часа по мокрому шоссе. Он слушал радио, за окном тянулись поля, потом пошли дачи, потом заводы, потом снова поля. Он купил на заправке кофе в стакане с крышкой и пирожок, который оказался несъедобным, так что пришлось скормить его местному псу. Центр временного содержания располагался недалеко от вокзала, Костя хорошо помнил эти места. Пришлось долго объяснять, кто он такой и зачем приехал, прежде чем ему разрешили увидеться с братом. Мальчик был очень худой, с тёмными кругами под глазами, и выделялся из всех детей тем, что сидел тихонько в углу на стуле и собирал конструктор. Воспитательница взяла его за руку и вывела в комнату, где сам Костя сидел на диване и не знал, куда деть свои руки. – Ты Артём? – спросил Костя. – Меня Костя зовут. Я твой старший брат, получается. Мальчик поднял на него серьёзные серые глаза (такие же глаза были у мамы – вдруг вспомнил Костя) и сказал: – Я знаю. Она показывала твои фотографии. Я спрятал одну даже, но тётя забрала все мои вещи. Он посмотрел на воспитательницу, на лице у той появилась дежурная улыбка: – Тебе потом вернут все твои вещи, не переживай. Артём кивнул. Потом повернулся к Косте и спросил: – Ты меня заберёшь? Костя не сразу нашёлся, что ответить. – Не знаю, – сказал он честно. Мальчик кивнул, словно заранее знал, что ответ будет именно такой. Разговор не клеился. Воспитательница пыталась помочь: задавала мальчику глупые вопросы, на которые он не отвечал, бросала сердитые взгляды на Костю, словно он делал что-то не так, а когда Артём убежал обедать, спросила: – Так что, вы будете его забирать? Костя пожал плечами. Решение пришло само, в один миг. – Придётся, наверное. Она направила его в кабинет к той самой женщине, которая звонила Косте. Та пояснила, что просто так забрать не получится: нужно собрать документы, проверить жилищные условия, сделать медицинское заключение и так далее. Путь непростой, но зато не нужно проходить школу приёмных родителей, так как они с Артёмом близкие родственники. – И какие требования к жилищным условиям? – осторожно спросил Костя. – Ну, квартира должна быть безопасна, и для ребёнка должно быть достаточно места – для кроватки и стола, чтобы заниматься, он же в этом году идёт в школу. Вы с кем живёте? – С невестой. – Вот и отлично! Есть куда поставить кроватку для мальчика. Костя кивнул, хотя это было не так – чтобы накопить денег на свадьбу, они с Леной сняли крошечную студию, куда не то, что кроватка не поместилась бы, даже стол некуда было поставить. – Я сейчас распечатаю вам список документов и всё поясню. Она ещё что-то говорила, но слова сливались в один общий гул. Во-первых, Костя не был уверен, что Лена одобрит эту идею – они с ней даже не обсудили это. А во-вторых, нужно было что-то решать с квартирой. Зачем он в это ввязывается? Неделю назад Костя и понятия не имел, что у него есть брат! Но сердце стучало упрямо и гулко: ты не можешь его бросить. *** – То есть ты хочешь взять этого ребёнка, – сказала Лена. – Даже не спросив меня, что я об этом думаю? – Я сейчас спрашиваю. – Ты не спрашиваешь. Ты ставишь перед фактом. И как ты всё это себе представляешь? – Надо снять другую квартиру. С двумя комнатами. Купить для него кроватку, стол, что там ещё нужно… – А деньги мы где на это возьмём? Костя был готов к этому вопросу. – Можно из свадебных. Мы могли бы просто расписаться… – Ну уж нет! – перебила его Лена. – Я хочу нормальную свадьбу. Что же, к этому Костя тоже был готов. – Тогда можно продать мою машину. Повисла тишина: Лена знала, как дорога ему его машина, она даже в шутку ревновала его к ней. – То есть ты готов попрощаться со своей машиной ради какого-то чужого пацана? – Он не чужой. – Да твоя мать бросила тебя! Ты не обязан теперь нянчиться с её отпрыском! – крикнула Лена. – Не обязан, – согласился Костя. – Но, если я его не заберу, получается, что я не сильно от неё отличаюсь. Лена поджала губы и больше ничего не сказала. В ту ночь она спала под отдельным одеялом. *** Машину он продал через неделю. Дешевле, чем покупал, но что теперь поделать. Перед передачей он вымыл машину сам, вручную – вытирал каждую дверь, каждое стекло. Потом сел за руль, посидел. Вспомнил, как покупал её, как улыбался, как радио играло что-то. Посидел минут десять и вышел. Купит другую машину, успеет ещё. Зато будет на что снять квартиру, да и на свадьбу деньги останутся. Квартиру нашёл светлую, просторную и радовался как ребёнок, когда Лену туда привёл. Она равнодушно смотрела на бежевый диван и золотистые шторы, а потом вдруг сказала: – Ты прости, но я не готова растить чужого ребёнка. Я своих детей хочу, а этот… Ты же и сам не знаешь, какой он, в каких условиях рос. Может, он испорченный совсем. Больной. Сам знаешь, какие дети бывают. Костя сначала даже не понял. – Ты что, не хочешь больше за меня замуж? – Не хочу, – подтвердила Лена. – Прости. Костя думал, что она просто обиделась и скоро передумает, но Лена не передумала – осталась в той маленькой студии, а Костя один переехал в новую квартиру. Он даже позвонил Вере, лучшей подруге Лены, чтобы понять, как можно уговорить невесту вернуться, но та вздохнула и сказала: – Сам знаешь Ленку, если она что-то решит, то уже всё. Слушай, раз уж ты сам позвонил – у меня есть вещи брата младшего, может, тебе нужны? Они все новые почти. И книжки есть, игрушки… Всякое, в общем. Если надо, ты забери. – Не знал, что у тебя есть брат. Вера долго молчала в трубку, а потом сказала: – Был. Утонул два года назад. Костя буквально почувствовал её боль, даже дышать сложно стало. – А разве ты не хочешь эти вещи… Ну… Он не знал, как выразить словами то, что думал. – Я хочу, чтобы они приносили пользу, – твёрдым голосом сказала Вера. – Тогда я с удовольствием их заберу. *** К Вере он приезжал несколько раз за вещами. Она рассказала ему про своего брата, а он ей про своего. – Как звали твою маму? – вдруг спросила она. – Ирина, – ответил Костя, словно пробуя это имя на вкус – он уже очень давно его не произносил. – Ты скучаешь по ней? – Да нет. Она же меня бросила. – Но это не значит, что ты не должен скучать. Скучать по маме – это нормально. С Леной он никогда не говорил на такие темы – с ней они обсуждали деньги, дела и покупки. Вера была совсем другая, и, узнавая её всё больше и больше, Костя удивлялся, как девушки вообще могли дружить, они же такие разные. Пару раз он спрашивал про Лену, и Вера отвечала неохотно, а раз призналась: – У неё уже другой. Костя ожидал чего-то такого. Но всё равно было больно. *** Впрочем, особо думать об этом времени не было – он забрал Артёма и пытался наладить новую жизнь. Косте надо было работать, а оставлять мальчика одного дома было страшно. – Давай я буду за ним присматривать, – предложила Вера. – У меня всё равно ночные смены в этом месяце. Костя пытался давать ей за это деньги, но Вера отказывалась. Она как-то сама собой вписалась в их жизнь – помогла подготовиться к школе, сходила с ними на линейку в первый класс, лечила Артёма, когда тот заболел. Костя был благодарен Вере и ловил себя на том, что думает о ней не только как о лучшей подруге своей бывшей, но и сделать первый шаг не решался – он помнил, как Лена сказала, что не хочет воспитывать чужих детей. А кто сказал, что Вера хочет? Да и Артём как-то раз сказал вечером на кухне: – А когда ты женишься, и у вас родятся свои дети, ты сдашь меня в детский дом? – Кто тебе такую глупость сказал? – удивился Костя. – В школе сказали, одноклассники. – Дураки твои одноклассники. Никуда я тебя не сдам. Артём немного успокоился, но Костя чувствовал, что любые перемены напугают мальчика – он и так слишком много всего пережил за свои семь лет жизни. День рождения Артёма праздновали в детской комнате допоздна. Вера, конечно, была с ними – кормила детей закусками и тортом, следила, чтобы всем достался сок и чай. Вернулись домой поздно, и пока Костя укладывал Артёма, Вера уснула на диванчике на кухне. Костя не решился её будить – накрыл пледом и выключил свет. Потом это стало повторяться – Вера оставалась и спала на диванчике, словно это было само собой разумеющееся. Иногда они с Костей сидели на кухне и молчали, и это молчание было не пустое, а хорошее. Артём в это время спал, и слышно было, как он разговаривает во сне с кем-то невидимым. Лена вышла замуж в мае – за человека с хорошей квартирой и бездетного. Вера на свадьбу не пошла, они с Леной как-то перестали общаться. Костя раз спросил, Вера отмахнулась, и он больше не поднимал этот вопрос. Однажды он случайно увидел Лену в метро – она была с мужем, в светлом плаще, чему-то смеялась, склонив голову набок. Он не подошёл – стоял в другом конце вагона и смотрел на неё и думал: она счастлива. И это было хорошо. Он ни капли не жалел, что продал тогда машину и снял квартиру, в которую смог привезти Артёма. И Лена, скорее всего, не жалела о том, что решила в эту квартиру не переезжать. У каждого свой путь. *** А машину он потом купил снова. Через три года, когда Артёму было девять, и Вера уже не ночевала на кухонном диване, а жила вместе с ними. Костя предлагал ей расписаться, но Вера отмахивалась: зачем, и так нормально живём. Машина была почти как прежняя, только новее, даже цвета такого же. – Ух ты, какая клёвая! – сказал Артём. – А ты будешь меня катать? – Буду. – А рулить научишь? – Научу, конечно. – А Веру? – И Веру научу. Вечером они все втроём поехали кататься по ночному городу: Вера сидела рядом, Артём на заднем сиденье. Костя чувствовал себя абсолютно счастливым. Так ему казалось до того момента, когда Вера вдруг спросила: – Женишься на мне? Костя оторопел. – Конечно! Я же сто раз тебе предлагал! – Вот и хорошо, – сказала она и положила руку на живот. Костю словно молнией прошибло – у него никогда не было такого опыта, но он сразу всё понял. – Ты что, беременна? – спросил он. Вера кивнула. Костя почувствовал, как глаза защипало, и тут же поймал взгляд брата в зеркале. Поймал и испугался – Артём словно съёжился весь, испугался. И Костя вспомнил тот разговор на кухне. Он улыбнулся брату и сказал: – Ну что, будешь помогать нам справляться с племянницей? Без тебя мы точно не справимся! На лице у Артёма расплылась счастливая улыбка. – Конечно, помогу, – сказал он. – А как мы её назовём? Пока Костя думал, Вера снова погладила свой живот и тихонько сказала: – Мы назовём её Ириной… На миг Косте показалось, что он вспомнил мамино лицо – увидел её светлые, почти прозрачные глаза, лукавую улыбку, родинку в уголке рта. Он сжал руку Веры и сказал: – Да, это отличная идея. Пусть будет Ира. И все трое поняли, что прошлое осталось позади, а впереди – только всё самое лучшее. Автор: Здравствуй, грусть! ——— #рассказы

Бабка Лизавета приехала в деревню Малые Камушки недавно, поселившись в большом доме над самым обрывом. Была Лизавета нелюдимой, строгой, в дом к себе никого не звала. Зимой ходила в длинной дубленой шубе, вязаной шапке с ушами и оленьих сапогах. Летом Лизавету можно было узнать издали по широкому, словно парус, простому серому платью. В общем, от прочих местных старушек Лизавета ничем особо не отличалась, если не считать те самые расшитые северные унты да городскую привычку к долгим бесполезным прогулкам. Однако в нынешнюю весну тихая старушка сделалась центром внимания. Все началось с того, что стены ее дома были выкрашены белой краской, которую привезли из города парни в нарядных комбинезонах. Не успела деревня обсудить это событие, а старый дом - нахвалиться своей новой белизной, как бабушка начала творить такое, что разговоры о возмутительно дорогом ремонте ушли на второй план. Каждый день Лизавета рисовала, вооружившись очками в толстой оправе: то - сидя на старом стуле, то - стоя, а иногда - взобравшись на особенную лесенку с широкими ступенями. Первым на стене появилось озеро: бирюзовое - у берега, темно-синее - вдали. В прозрачной воде плавали большие губастые рыбы, вокруг озера зеленела трава, а от земли к самой крыше тянулись деревья с тонкими ветвями. Остальное место занимало небо и множество пестро-ярких птиц, которые летали, сидели на ветках подобно цветам или качались на воде. Разрисовывала Лизавета свой дом до самой осени, с перерывами на непогоду и старческие болезни. В начале следующего лета в ее ворота постучался сосед Николай. Старая женщина, сжав в пальцах тонкую смешную папироску, стояла на веранде, по-цыгански распушив длинные седые волосы. Она скучно посмотрела на мужчину и опять перевела взгляд на ненастную реку. Смущаясь и путаясь в словах, Николай спросил: не может ли бабушка разукрасить его дом? Ну, не сверху донизу, конечно, а немного.... если, конечно, здоровье.... он поможет....и заплатит.... хочет сделать подарок жене - она только и говорит, что об этом доме. К изумлению соседа, хмурое лицо старушки дрогнуло. - Конечно, - ответила она, не задумываясь, - с большим удовольствием. С тех самых пор бабушка Лизавета начала украшать дома всем желающим. На доме Николая, это были деревья, усыпанные спелыми яблоками. На маленьком, почти вросшем в землю соседнем домишке - пара большекрылых птиц, сидящих на наличниках. В доме напротив разлегся под окнами странный хвостатый зверь со смешливыми человеческими глазами, охраняющий букеты цветов на дверях и ставнях. Деньги Лизавета брала только за краску, а работала бесплатно: таким было ее условие. Благодарные односельчане приносили тайком и ставили на ступени ее веранды корзинки с лесными ягодами или яблоками, букеты полевых цветов в запотевших стеклянных банках и рыжие тыквы, которые она так любила рисовать. Молва о сказочно красивой деревне дошла до города, и однажды в Малые Камушки приехал человек с камерой. Он снимал все подряд, вскрикивая странное: "Самобытно - гениально - наивно - замысел - стиль.... !" Когда журналист пришел к самой деревенской художнице, она охотно позволила ему фотографировать свой дом и те картины с цветами и фруктами, которыми была увешана веранда. Сниматься сама строго отказалась, а на вопрос: - Как написать ваше полное имя? - сказала: Так и пишите: "Бабушка Лизавета из деревни Малые Камушки". Светлым, как счастье, июньским утром бывший профессор, доктор физико-математических наук, академик, автор десятка книг и сотен научных публикаций - Елизавета Андреевна Вяземская проснулась рано. Над рекой стоял легкий туман, обещая жаркий день. Елизавета Андреевна привычно вышла во двор, чтобы покормить цыплят. Вернувшись, сварила крепкий кофе и вышла на веранду. На тонкий золоченый край фарфоровой чашки приземлился небольшой жук, топорща серые подкрылки. Елизавета Андреевна подставила ладонь так, чтоб жук смог на нее перебраться. Тот медлил, не желая улетать, и она легко подбросила его в воздух, склоняя к полету. Вернувшись с веранды, Елизавета Андреевна облачилась в любимое льняное платье (авторская работа знаменитого итальянского дизайнера) и повязала голову платком драгоценной ручной росписи, привезенным из Индии, где она несколько лет преподавала в университете. Кисти и коробка с красками ждали ее на столе. Невдалеке заголосил первый петух, за ним - остальные, возмущенно тявкнул разбуженный щенок. Вновь выйдя на веранду, Елизавета Андреевна обнаружила на гладких ступенях стеклянную банку с лиловыми, мокрыми от росы цветами и плетенку со свежей земляникой. Нина Амелина. #рассказы