Анатолий Шипулин

В октябре 1938 года небо над Испанией не прощало ошибок. Унтер-офицер Легиона «Кондор» Ганс Шмидт потерял ориентиры из-за плотной облачности и отказа радиокомпаса. Чертыхаясь, он прижал свой новейший Messerschmitt Bf.109E к земле, выискивая посадочную полосу. Увидев в разрыве туч летное поле, немец заложил вираж и пошел на посадку, уверенный, что садится у своих. Он понял, что совершил роковую ошибку, лишь когда к замершему истребителю побежали солдаты в незнакомой форме с винтовками Мосина. Шмидт по ошибке приземлился на центральном аэродроме Мадрида, прямо в руки республиканцев. Уже через неделю зачехленный «Мессершмитт» с тщательно отмытыми крестами стоял в трюме советского сухогруза, бравшего курс на Мурманск. Самолет направлялся прямиком в СССР, в подмосковное ЦАГИ. Советские инженеры замерли от восторга и удивления. Перед ними был шедевр немецкой мысли, но выполненный по технологиям, которые советская промышленность пока не могла освоить массово. Однако приказ Сталина был краток

Он дрался один против четырёх. С повреждённым самолётом. С раненым стрелком. Над чужой территорией. И выжил. И вернулся. И стал Героем Советского Союза — после своего второго боевого вылета за всю войну. Аналогов этому в истории советской авиации историки не называют. Но это только начало истории. И, честно говоря, не самая удивительная её часть. Весна 1943 года над Кубанью была особенной. Два года люфтваффе безраздельно хозяйничало в советском небе — это не метафора, это военный факт. Теперь Ставка решила переломить ситуацию. На небольшой участок фронта стянули до 30 истребительных авиаполков РККА одновременно, не считая бомбардировщиков и штурмовиков. С советской стороны — 1 050 самолётов, с немецкой — 1 200. Масштаб, к которому Кремль относился со всей серьёзностью. Именно здесь, над Кубанью, взошли звёзды лучших советских асов. Лётчики Покрышкин и Речкалов на американских P-39 Airacobra — самолётах, которые по ряду характеристик превосходили немецкий Ме-109 на средних высотах — сби